WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 

Pages:     | 1 || 3 |

«ГАРБУЙО Илария Семантический и лингвокультурологический аспекты изучения фитонимических метафор в русском языке (на фоне итальянского) ...»

-- [ Страница 2 ] --

1) дериваты с метафорической ВФ, которые не развивают собственное метафорическое значение. К этой группе относятся названия животных (рябинник, ореховка, капустница, ghiandaia ‘сойка’, cedrone ‘тетерев’ и др.), наливок и настоек (малиновка, рябиновка, ‘лимонный ликер’, limoncello fragolino ‘фраголино’ и др.) и т.д. Данные дериваты имеют весьма отдаленное отношение к фитонимическим метафорам: ореховка, например, питается орехами, но с метафорой орех не имеет никакого отношения. Поэтому они находятся на периферии нашего внимания. Более значимыми для нас являются остальные группы .

2) Дериваты с метафорической ВФ, которые сохраняют метафорическую образность (от производящего слова): миндалина, ягодица, лимонка, pomello ‘акула’ (от pomo ‘яблоко’) и др. по форме похожи на той или иной плод. Они считаются стертыми метафорами,

3) Словообразовательные дериваты (ягодка, вишенка, орешек, огурчик, изюминка, клубничка, малинник, а также цветовые прилагательные малиновый, лимонный, апельсиновый и т.д.), развивающие метафорическое значение. Среди них выделяется маленькая группа дериватов, которые модифицируют или развивают метафорическое значение исходного фитонима: малинник ‘общество молоденьких и привлекательных’ (от малины в значении ‘привлекательная девушка’), клубничник ‘любитель клубничку’ (от клубника в значении ‘о чем-либо скабрезном’) и др .

4) Словообразовательные метафоры (далее – СМ), под которым, вслед за С.Б .

Козинец мы понимаем «производные слова, реализующие только переносное значение» [Козинец 2012: 3]. Данные метафоры образуются при взаимодействии процессов семантической и словообразовательной деривации. Согласно исследователю «переносное значение таких слов а) возникает в деривационном акте при изменении морфологической структуры слова (подноготная, чугунеть, разлапистый) и б) наследуется от производящего слова или фразеологизма (обезьянничать, очковтиратель)» [Там же] .



В РЯ такого вида метафоры, примыкающие к ТГ «Наименования съедобных растений», очень редки (миндальничать, лимонничать, слимонить), в то время как в ИЯ они более частотны: а) от baggiana ‘крупные бобы’ образуется СМ baggianata ‘глупость’; б) от zucca ‘тыква’ в значении ‘голова’ – zuccone ‘большая голова’, inzuccare ‘ударять в голову’ и zuccata ‘удар головой’; а от zucca в значении ‘глупый человек’ – zuccone ‘дурень’, zucconaggine ‘глупость’, zucconeria ‘поведение глупого человека’; от carota ‘морковь’ в значении ‘геол. керн’ возникли СМ carotare ‘отбирать керн’, carotatura/carotaggio ‘отбор керна’ и др .

Таким образом, сопоставление с ИЯ указывает на то, что модели, образующиеся при взаимодействии семантической и словообразовательной деривации, не типичны для РЯ, в то время как в ИЯ они более частотны. Следует отметить, что выявленное отличие в процессах семантико-словообразовательной деривации в двух языках в конечном итоге выводит на проблему лакунарности и перевода .

Сопоставительный анализ позволил также выявить следующие особенности процесса словообразования двух языков. В РЯ имена существительные представлены преимущественно уменьшительными суффиксами (ягодка, вишенка, орешек, огурчик, изюминка, клубничка и др.). В большинстве случаев значительных семантических сдвигов не происходит, и уменьшительноласкательный суффикс добавляет лишь оценочный оттенок, развивающий коннотацию, свойственную самому суффиксу, например: ягода ‘о привлекательной девушке’ и ягодка ‘ласковое обращение’ (ср. вишенка, орешек и огурчик). Еще одной морфемой является суффикс -ник, который обладает собирательным значением ‘совокупность одинаковых предметов, названных мотивирующим словом’ (ср. малинник ‘общество молоденьких и привлекательных’), а также ‘лицо по отношению к объекту’ (ср. клубничник ‘любитель клубнички’) .





В нашей ТГ русские глагольные дериваты встречаются очень редко. К этой группе принадлежит глагол миндальничать «нежничать, быть приторносентиментальным» [ТСОШ], лимонить «(воров. жарг.) красть» [ТСУ] и лимониться («ломаться, важничать» [Фасмер]).

Данные глаголы являются результатом взаимодействия двух деривационных процессов:

словообразовательного и семантического. Глагол миндальничать актуализирует потенциальную сему первичного значения мотивированного слова миндаль, а глаголы лимонить и лимониться, по мнению М.Р. Фасмера, вероятно, связаны «с гримасой, которая появляется при ощущении кислоты лимона. Отсюда затем "надувать, втирать очки"» [Фасмер]. В случае глагола миндальничать словообразовательный процесс не останавливается, и переносное значение передается в производные слова с более сложной мотивировочной производностью (миндальничание, разминдальничаться [НКРЯ]). Такая глагольная непродуктивность характеризует все подгруппы, составляющие лексическо-семантическое поле “Растения”, за исключением языковых единиц, называющих части растения (ср. укорениться, ветвиться, расцветать и др) .

В случае прилагательных речь идет о те производных, не развивающих в деривационном акте метафорическое значение, а усваивающих его: например, лексемы апельсиновый, брусничный, клюквенный, малиновый и др. сначала сформировались как относительные прилагательные, а цветовое значение у них появилось с течением времени (у многих – в XVIII-XX в.) [Садыкова 2006] .

В ИЯ анализируемая ТГ имеет более высокий семантический и словообразовательный потенциал и охватывает, прежде всего, существительные и глагольные дериваты .

Итальянские производные имена существительные образуются при помощи суффиксов -one, -aggine, -tura, -aggio, -ata, -ino, -etto. В ИЯ отдается предпочтение суффиксам с увеличительным значением. Самым распространенным из них является суффикс -one, используемый для образования номинальных одушевленных существительных, для которых характерны определенные качество или особенность, которые считаются негативными и выражаются существительным, лежащим в основе: giuggiolone называют простофиль, дурачков. Ср. zuccone, pisellone, bietolone: в данных случаях при прибавлении суффикса рождается новая метафора (они являются СМ). Однако лишь в небольшом количестве случаев данный суффикс делает акцент на негативной коннотации, уже представленной в метафорическом значении мотивированного слова, например: patata ‘картофель’ ‘перен., неуклюжий, неловкий человек’- patatone ‘неуклюжий, нескладный, неловкий человек, не обладающий проворством’ (ср. baccello-baccellone, broccolo-broccolone). Имена существительные, образованные при помощи суффиксов -ata, -tura, -aggio, в основном являются СМ и называют действие, а также часто, оказываемый им эффект, его результат: rapata ‘стрижка наголо’ (произв. от глагола rapare ‘обрить голову’), carotatura, carotaggio ‘каротаж’ (от carotare ‘отбирать керн’); ср .

cipollatura ‘отлуп (порок древесины)’, infinocchiatura ‘надувательство’ и др .

Данные дериваты сохраняют метафорическую семантику глагола. По другому принципу формируется производное zuccata ‘удар головой’ (от существительного zucca ‘тыква’). Продуктивный суффикс -ata, прибавляемый к существительным, называющим части тела человека, обозначает нанесенный или полученный удар, в данном случае zucca в значении ‘голова’ (manata ‘удар рукой’, panciata ‘падение на живот’ и др.). Суффикс –aggine, прибавляемый к существительным melone ‘дыня’ и ‘свекла’, образует существительные женского рода, bietola обозначающие количество, состояние, считающиеся негативными и относящиеся преимущественно к людям. В данном случае словообразовательные метафоры мотивированы метафорическим значением существительных, от которых они происходят: mellonaggine ‘глупость’ образована от метафорического значения слова melone ‘о неуклюжем и бестолковом человеке’, а bietolaggine ‘глупость’ – от переноса слова bietolone ‘дурак, болван’. В ИЯ, в отличие от РЯ, уменьшительные суффиксы играют незначительную роль: ср. ciliegina ‘букв .

вишенка’, ‘перен. последний штрих’, patatina ‘букв. картошечка’, ‘перен. ягодка’ .

В первом случае производное слово наследует метафорическое значение фразеологизма ciliegina sulla torta ‘букв. вишенка на торте’, ‘перен. последний штрих, какое-либо завершающее событие’. Во втором случае происходит семантическая трансформация: суффикс –ina добавляет вторичному значению уменьшительно-ласкательную коннотацию и гендерную характеристику (patata «о глупом, не очень умном человеке» [GRADIT] – patatina «о привлекательной, толстенькой девочке» [GRADIT]) .

В ИЯ группа глагольных дериватов шире, чем в РЯ.

Они являются СМ и наследуют метафорические значения существительных, от которых образованы:

‘атаковать, приставать’ (от ‘брокколи’ в значении broccolare broccolo ‘вздыхатель’), rapare ‘обрить голову’ (от rapa ‘репа’ в значении ‘лысая голова’), sfagiolare ‘нравиться, быть по вкусу’ (от fagiolo ‘фасоль’ в выражении a fagiolo ‘по вкусу’, ‘кстати’) и др .

Формально-семантические прилагательные дериваты, образованные от фитонимов нашей ТГ, в ИЯ находятся в абсолютном меньшинстве по сравнению с производными существительными и глаголами (ср. pomellato ‘в яблоках (о масти лошади)’, cipollato ‘с отлупом (о пороке древесины)’, fruttuoso ‘плодотворный’) .

Дело в том, что в ИЯ одна и та же языковая единица может принадлежать разным частям речи, например: melanzana ‘баклажан’ «1. ж.р. овощ продолговатой или яйцевидной формы, с блестящей фиолетовой кожурой, который готовится различным способами 2. ж.р. бот. растение рода Паслен (Solanum melongena), широко культивируемое из-за его плодов в виде ягод 3. прил. неизм. имеющий темно-фиолетовый цвет: un abito m. ‘баклажанное платье’| м.р. неизм.

такой цвет:

quest'inverno di moda il m. ‘этой зимой в моде цвет баклажан’» [GRADIT]. Если в РЯ словообразовательный процесс цветообозначающих прилагательных идет путем суффиксации (лимон – лимон-н-ый цвет), то в ИЯ – при помощи конверсии (нередко называемым несобственным словообразованием), т.е .

«способ словообразования без использования специальных словообразовательных аффиксов» [ЛЭС]. В первом случае, например, при помощи суффикса -н- от слова лимон образовалось относительное прилагательное лимонный (лимонный сок, лимонное дерево), которое с течением времени приобрело значение качественного прилагательного (лимонная кофта, лимонные стены). В случае конверсии «слово иной части речи образуется без участия аффиксов, путем изменения синтаксической функции и морфологической парадигмы» [Гак 2000: 61] .

Например, слово limone ‘лимон’ может перейти из категории существительного в прилагательное и называть определенный цвет без участия аффиксов. Итак, оказывается, что в области цветовых прилагательных происходят разные деривационные процессы, но результат один: в ИЯ у слова limone будет два значения (растение/плод и цвет), а в РЯ – две разных лексемы (лимон и лимонный) .

2.6. Модели метафоризации ТГ “Наименования съедобных растений”

Когнитивисты полагают, что явление семантической деривации основывается на способности человека сопоставлять и ассоциировать различные категории, например, “растение” и “человек”, “животные” и “человек”, “растения” и “предметы” и т.д. Такое сопоставление определяется масштабами знаний и представлений человека. Таким образом, семантическая деривация соизмерима с картиной мира носителей языка, их знаниями и представлениями об окружающем мире .

Взаимодействие метафоры с различными категориями объектов (денотатов) создает ее семантическую двуплановость [Арутюнова 1979: 140]. Итак, семантическое развитие осуществляется в определенных направлениях от одной категории к другой. Г.Н. Скляревская выделяет 6 семантических сфер, вовлеченных в метафоризацию: материальные объекты (“предмет”, “животные”, “человек” и “физический мир”) и идеальные объекты (“психический мир” и “абстракция”). Ученый включает все природные объекты (в том числе и растения) в состав семантической категории “предмет” [Скляревская 1993]. З.Ю. Петрова дополнила список семантических сфер, предложенных Г.Н. Скляревской, следующими семантическими категориями: “растение” (рассматривается как отдельная категория), “неживая природа”, “живые существа”, “физические характеристики предметов и веществ, физические процессы”, “интеллектуальный, социальный, эмоциональный план человека”, “мифические существа”, “пространственные характеристики” и “временные характеристики”). При этом З.Ю. Петрова вписывает модель “растение человек” в классификацию регулярной метафорической многозначности [Петрова 1989] .

В данном разделе подробно представлены основные метафорические модели, выявленные в ТГ «Наименования съедобных растений» .

Рассматривая фитонимические метафоры с точки зрения направленности, по которой осуществляется процесс метафоризации, можно построить классификацию, представленную ниже .

–  –  –

Рис. 1. Направление процессов метафоризации в ТГ “Наименования съедобных растений” .

В исследуемых нами метафорах концептуализируются представления о человеке и окружающей действительности, иными словами, метафоры отражают способы концептуализации не только антропоморфных, но и неантропоморфных характеристик .

Когнитивным основанием метафорических значений фитонимической лексики в обоих языках выступают одни и те же концептуальные модели:

“съедобные растения человек”, “съедобные растения предмет”, “съедобные растения абстрактные явления” и “съедобные растения цветообозначение” .

Однако конкретная реализация области-источника в разных языках далеко не всегда совпадает. Случаи несовпадения свидетельствуют о том, что фрагменты метафорических картин мира могут существенно отличаться друг от друга национально-культурными коннотациями .

2.6.1. Антропоморфные метафоры

Русские антропоморфные метафоры составляют большинство фитонимических метафор, принадлежащих к ТГ “Наименования съедобных растений” .

Рассматривая направление метафорических переносов, характеризующих лексические единицы анализируемой нами ТГ, можно построить следующую классификацию:

–  –  –

Рис. 2. Модели антропоморфных метафор ТГ “Наименования съедобных растений” .

Исследуемые нами фитонимические метафоры отображают внешние (анатомо-физические и физиологические) и внутренние (интеллект, характер, социальные отношения) характеристики человека .

Метафоры сгруппированы и проанализированы на основе развиваемых эмоционально-оценочных характеристик, а также присущих или приписываемых растению перцептивных признаков, актуализирующихся в ходе процесса метафоризации лексических единиц .

2.6.1.1. Антропоморфные метафоры, характеризующие внешний образчеловека

В данном разделе мы рассмотрим модель “внешние признаки плода внешние качества человека”. Здесь можно выделить две группы – “анатомофизические характеристики” и “физиологические и возрастные характеристики” .

Первая группа, в свою очередь, подоздреляется на две подгруппы “части тела” и “телоcложение и рост” .

АНАТОМО-ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Части тела В РЯ, как и в ИЯ, названия съедобных растений часто используются для характеризации частей тела человека, характеризуя их по внешним признакам .

Наш материал указывает на преобладание визуальных метафор в этом фрагменте образных средств языка. В обеих ЯКМ главным мотиватором для ассоциации плода с частями тела и особенностями фигуры человека служит, прежде всего, круглая форма. Но, конечно, к семантическому деривационному процессу могут присоединиться, хоть и не так часто, и другие параметры, такие, как размер, цвет, осязательные признаки .

Такой процесс наблюдается и в научной, и в наивной картинах мира. В научной картине мира округлые части тела вызывают ассоциации с круглой формой плодов. Общепринято в большинстве языков называть кадык адамовым яблоком (в английском языке – Adam's-apple, в немецком – Adamsapfel, во французком – pomme d'Adam, в итальянском – pomo d’Adamo, в португальском – pomo de ado, в турецком – dem elmas и др.). Выражение является заимствованием из Библии (о запретном плоде, яблоке, который застрял у Адама в горле). В анатомической картине мира форме яблока (или луковицы в ИЯ) уподобляются глаза человека. Отсюда и терминологическое наименование метафорического происхождения глазное яблоко (нем. Augapfel) и итальянское bulbo oculare ‘букв. глазная луковица’ (из лат. Bulbus oculi; ср. фр. bulbe de l'il, англ. eye-bulbe). В РЯ, как и в ИЯ, фитонимами луковица/bulbo называют шарообразную структуру или округлое расширение на конце органа или части тела (луковица аорты, волосяная луковица, обонятельная луковица и др. ) .

Кроме того, в РЯ (а также в нем., исп., португ., тур. языках) железы во рту названы словом греческого происхождения миндалина за их овальную форму, схожую с формой миндаля (ср. в РЯ ягодица). В ИЯ (а также в фр.) используется чаще всего название латинского происхождения tonsille, однако они известны и под грецизмом ‘миндалина’ (от греческого amygdl amigdala ‘миндаль’[GRADIT]) .

В метафорической характеризации анатомии человека участвуют и номинации из ТГ “Названия частей растения”, образующие метафорическое значение по модели “часть растения часть тела человека”: наряду с луковицей встречаются такие метафоры как корень языка, зуба, ногтя (ит. radice, англ. root, нем. Wurzel, фр. racine и т.д.) и ствол волоса, нервов, мозга (ит. tronco, англ. stem, нем. Stamm, фр. tronc) При этом в ИЯ (а также в англ., нем., исп. и фр.) стволом называют туловище человека .

Универсальность таких метафорических названий объясняется тем, что, с одной стороны, научные термины часто имеют одни корни (латинский или греческий языки и в редких случаях Библейское предание), т.е. являются терминологическими заимствованиями, а с другой стороны, они подвергаются единому механизму номинации сходных предметов (ср. глазное яблоко и bulbo oculare ‘глазная луковица’), что подтверждает положение С. Ульмана о естественности того, «что очевидные аналогии дают почву для возникновения одной и той же метафоры в разных языках» [Ульман 1970]. Иными словами, русские метафоры вписываются в единый когнитивный процесс познания мира человеком-носителем разных языков .

В наивной картине мира двух стран такой процесс более распространен и систематичен. И в России, и в Италии названиями плодов растительного мира называют (или сравнивают) разные части тела, например голову, нос, глаза и т.д .

Общеизвестно, что в русской просторечной лексике (так же в ИЯ) голова человека часто обозначается лексемами, первично называющими крупные овощи:

дыня (жарг.), кочан (прост. пренебр.), тыква (разг., пренебр.) и арбуз (прост.); ср .

melone ‘дыня’ (разг.), zucca ‘тыква’ (шутл.) .

Основной семой сравнения является круглая форма плодов. Но также иногда актуализируются такие характеристики, как большой размер (кочан, тыква и арбуз) и желтый цвет (дыня, тыква), а также тактильное восприятие (плод на ощупь гладкий – голова лысая): «Крупный кочан головы, лицо вполне человеческое, но рот чем-то напоминает кошачью пасть» (Д. Гуцко, Тварец);

«Очень большой и желтой была у него и голова. Как тыква» (Н. Джин, Учитель);

«Его наголо обритая голова, шафранно-желтая, как дыня, с шишкой, блестела от пота, а глаза были раскосо опущены» (В.П. Катаев, Алмазный мой венец) [НКРЯ]. Как показал контекстный анализ, чаще всего эти номинации обрастают такими дополнительными коннотациями именно в сравнительных оборотах .

Интересно, что у слов арбуз и дыня на первый план может выдвигаться такая характеристика, как спелость (а точнее, переспелость), которая описывает не внешний облик головы, а ее внутреннее состояние – головную боль или дискомфорт (часто используется в таких сравнительных конструкциях: треснет, как спелый арбуз; лопнет, как перезревшая дыня): «От похмелья все вертелось перед глазами, голова трещала, как спелый арбуз, а кроме того, тошнило» (Я .

Кудлак, Симбиоз) [НКРЯ]; «Солнце светит прямо в самую макушку, и голова может треснуть, как переспелая дыня» (Д. Липскеров, Сорок лет Чанчжоэ) [НКРЯ] .

Для обозначения головы могут употребляться также номинации небольших по размеру овощей – редька и репа (прост.); а также rapa ‘репа’ (фам.) и pera ‘груша’ (шутл.). Ср.: «Голова у Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз; голова Ивана Никифоровича на редьку хвостом вверх» (Н.В. Гоголь, Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем) [НКРЯ] .

В процессе метафоризации данных фитонимов актуализируются гендерный компонент (почти всегда речь идет о голове мужчины), а также возрастной (взрослый или пожилой человек) .

Помимо визуального выражения облика головы, номинации данной группы могут служить маркерами ограниченных интеллектуальных способностей или простоты характера, как будет описано далее (см. 2.6.1.2) .

Нос человека сравнивается с формой съедобных плодов: широкий, толстый книзу нос уподобляется округлой форме картошки (в творительном сравнении нос картошкой), большой, неказистый нос – форме репы, красно-фиолетовый большой нос – форме сливы (нос сливой), а расширенный книзу нос – форме груши или луковицы (нос грушей, нос луковицей); ср. naso a patata ‘нос картошкой’, naso a pera ‘нос грушей’ .

В РЯ, в отличие от ИЯ, некоторые из них обрастают множеством сопровождающих коннотаций: нос картошкой указывает не только на форму носа, но и говорит об общей непривлекательности человека: «Лежачая (крючком и на боку) Ольга все организовала по телефону, с помощью подруги Зои сплела все нити в одну, и однажды у ложа появилась женщина-колода, толстая, в очках как рыбка-телескоп, малорослая, ноги култышки, руки коромыслом, морда воспаленная, нос картошкой, волосы паклей (она назвала их «надела мочалку», видно, нестираный был паричок)» (Л. Петрушевская, Западня) [НКРЯ]; о его неаристократичном социальном положении (часто с указанием простого характера и недалекого ума): «Но я даже вздрогнул: наконец-то я его увидел понастоящему, его лицо, простецкое лицо хорошего деревенского парня, нос картошкой и бурые глаза в крапинках» (Ю.О. Домбровский, Хранитель древностей, часть 1) [НКРЯ]. Нос сливой также может говорить о том, что его обладатель является любителем выпить: «Было похоже на то, что Щавинский вовсе не удивился бы, если бы вдруг этот хрипящий и пьяный бурбон заговорил о тонких и умных вещах, непринужденно и ясно, изящным языком, но не удивился бы также какой-нибудь безумной, внезапной, горячечной, даже кровавой выходке со стороны штабс-капитана …. Сбоку это было обыкновенное русское, чуть-чуть калмыковатое лицо: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх черепом, русский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон лица темно-желтый от загара…» (А.И. Куприн, Штабс-капитан Рыбников) [НКРЯ] .

В РЯ глаза уподобляются форме плодов растительного мира: глаза миндалевидной формы сравниваются с миндалем (миндальные глаза), выпуклые и темные – со сливой (в оборотах глаза-слива, глаза как слива), круглые и темные – с вишней и смородиной (в сравнениях глаза как вишня и глаза как смородина, а также глазки-смородинки), круглые и маленькие – с горошинкой, (глазкигорошинки); ср. итальянское выражение occhi a mandorla ‘миндалевидные глаза’ .

Однако контекстуальный анализ показал, что обороты глазки-горошинки, глазкивишенки обозначают в основном не глаза человека, а глаза игрушек и поделок из подручных материалов (по сравнению с бусинками, пуговицами). Мы нашли только два примера с антропоморфной метафорой: «У Горохова маленькие зелененькие глазки, похожие на горошинки» (Л.Г. Матвеева, Продленка) [НКРЯ];

«Не мигают, слезятся от ветра безнадежные карие вишни. Возвращаться – плохая примета. Я тебя никогда не увижу» (А. Вознесенский, Юнона и Авось) [НКРЯ] .

В ИЯ сравнения глаз с формой плодов редкие: форма глаз уподобляется в основном только форме миндаля (occhi a mandorla) .

В РЯ кожа и, в частности, щеки сравниваются с цветом помидора и редиски (помидоры ‘красные щеки’ [Ефимович 2012: 222]), а также с цветом и бархатистой поверхностью персика (в оборотах щеки как персик, персиковая кожа), с цветом редиски («краснощекая, как редиска» [НКРЯ]) и округлой формой и цветом яблока (щечки-яблочки); ср. pelle di pesca ‘персиковая кожа’, т.е .

‘гладкая и бархатистая кожа’. В выражениях щечки-яблочки и щечки как персик актуализируется возрастной и гендерный компонент (применяются по отношению к молодой красивой девушке): «Лет десять назад она объявилась у нас в Москве молодая, спелая, щечки-яблочки» (О. Зайончковский, Счастье возможно:

роман нашего времени) [НКРЯ]. Здесь уподобление происходит по визуальному (цвет и форма) и осязательному восприятиям. В ИЯ, круглая форма щек также уподобляется форме яблока: по словарю GRADIT общепринято называть пухлые щеки словом mele ‘яблоки’ (тем же словом можно назвать женскую грудь и ягодицы), а округлую часть щеки – словом pomello (производное от сущ. pomo ‘уст. яблоко’ и суффикс - ello): «Le anziane volontarie nel gabbiotto informativo .

Gentili, tanto. Disponibili. Curiose. Con i pomelli rossi come Heidi. ‘Старушкиволонтеры в информационной будке. Вежливые, очень. Готовые помочь .

Любознательные. С красными щеками, как Хайди’» (M. Crosetti, Cortesi s e false mai) [Repubblica]. В данном случае слово pomello (часто в мн. ч.) выполняет номинативную функцию и применяется по отношению к людям любого пола и возраста .

Кроме того в РЯ сморщенное лицо пожилого человека часто сравнивается с образом печеного яблока: «Перед ним с протянутой рукой замерла старушканищенка. Лицо ее было морщинисто, как печеное яблоко, в глазах стояла скорбь»

(Н. Дежнев, В концертном исполнении); «– Все в порядке, Мэн, – улыбнулась старая перечница. – На закате богиня будет ждать меня с новой порцией льда .

Охрана в курсе дела, и на этот раз я не брошу мешок на солнцепеке, – лукаво сморщилось печеное яблоко» (В. Скрипкин, Тинга) [НКРЯ] .

Живот. В обоих языках круглый живот ассоциируется с арбузом, в РЯ еще и с дыней. В частности эти плоды своей формой и размером напоминают живот и матку беременной (обычно девочкой) женщины («Кругленький арбузик. Талия исчезла, бочка расплылись. По размеру не особо большие, но растем. С самого начала мне по форме пророчили девочку, УЗИсты согласны» (Форум Форумок, Мамка.ру) [Интернет]; «L’utero … all’inizio ha le dimensioni di una pera, alla 10ma settimana avr raggiunto le dimensioni di un pompelmo, al termine della gravidanza sar grande all’incirca come una piccola anguria! ‘Матка … сначала размером с грушу, на десятой неделе достигает размеров грейпфрута, к концу беременности будет размером с небольшой арбуз’» (Gravidanza: come cresce il pancione) [Интернет]), а также живот, возможно пивной, мужчин в РЯ («А животы-арбузы вообще терпеть не могу. Мужик похож на беременную гориллу»

(Форум Интернет для женщин Woman.ru) [Интернет]; «Пивной бочонок отвратное зрелище. Так же как и запущенная тетка. Кроме того мужики с аквариумами мало похожи на мужиков. Они обычно капризные, нытики, быстро выдыхаются, ленивые. Если человек сам себя запустил и наплевал на свое здоровье, то что же он в жизни добьется? Конечно же с возрастом все меняются не в лучшую сторону, но арбуз это нечто» (Форум Интернет для женщин Woman.ru) [Интернет]) .

Порой семантика метафорического значения расширяется и арбузом называют самого человека, обладающего большим животом (арбуз “большой живот”; арбуз “человек с большим животом”) .

Для обозначения кожных наростов в РЯ не используются фитонимы за исключением ячмень в значении «гнойное воспаление волосяного мешочка ресницы или сальной железки, при котором на краю века образуется небольшая плотная опухоль, напоминающая ячменное зерно» [СРПМ: 47]. В ИЯ кожные наросты могут быть названы и охарактеризованы с помощью следующих общеупотребительных лексем: ‘нут’ («маленький мясистый cece нарост»[GRADIT]), cipolla ‘лук’ («выступ у основания большого пальца ноги, вызванный искривлением кости» [GRADIT]), porro ‘лук-порей’ («бородавка»), orzaiolo ‘ячмень (воспаление)’ от orzo ‘ячмень (злак)’. Метафорическое значение данных фитонимов формировалось на основе сходства по круглой форме и маленькому размеру сравниваемых объектов .

В РЯ сложенная в кулак кисть руки с большим пальцем, просунутым между указательным и средним напоминает по форме фигу. Отсюда слово фига приобрело значение ‘то же, что кукиш’, что означает неуважение по отношению к тому, кому жест показывается: «Пугачева, памятуя, что телевидение немыслимо без монтажа, позволила себе как бы невзначай повернуться к сектору, где сидели поклонники Софии, и грациозно, с улыбкой показала им большую выразительную фигу» (И.Э. Кио, Иллюзии без иллюзий) [НКРЯ] .

Кроме того, в жаргоне форма женских и мужских репродуктивных органов часто сравнивается с русскими фитонимами банан [СРА], хрен [СРА], помидоры [Боровкова 2014: 22] и с итальянскими patata ‘картошка’ («вульг. женский половой орган» [GRADIT]), fava ‘боб’ («вульг. мужской половой член»

[GRADIT]), pisello ‘горох’ («прост. пенис»[GRADIT]) и др .

Интересно отметить, что среди выше указанных фитоморфизмов есть маленькая группа слов (ягодица, миндалина, pomello и orzaiolo), которые образованы в результате взаимодействия словообразовательной и семантической трансформации .

В описании анатомо-физических характеристик человека в РЯ также принимают участие фитоморфные метафоры, образованные от единиц соседних групп: большие уши уподобляются форме листьев лопуха (уши-лопухи), ломкие, мягкие, светлые волосы сравниваются с соломой, рожью, пшеницей, льном, ясные, голубые, синие глаза – с васильками, незабудками, фиалками [см.

Пуцилева 2009:

167-168]. Кроме того, словом одуванчик называют человека с легкими, светлыми или седыми, а также пушистыми, растрепанными волосами .

При сопоставлении с фитоморфизмами других ТГ в метафорической репрезентации данного фрагмента наблюдается доминирование метафор ТГ “Наименования съедобных растений”. Кроме того, выясняется, что злаковые растения и цветы более ориентированы на изображение цветовых оттенков и других признаков предметов (ломкий, мягкий, пушистый, красивый, нежный и др.), в то время как съедобные плоды – на метафорическое отображение формы, размера и цвета объектов с преобладанием круглой формы, что является спецификой метафор нашей ТГ .

Интересно отметить, что для внешнего описания анатомических частей тела используются также лексемы группы зоонимов: в РЯ (а также – как и в ИЯ) нос уподобляется клюву (ястребиный нос, утиный нос, орлиный нос), глаза человека можно сравнить с глазами совы, вола, сокола и др.: совиные глаза («большие, маловыразительные» [ТСУ]), воловьи глаза («выпуклые, большие, маловыразительные и обычно темные» [ЭС]) и др.; ср. итальянские occhi di falco ‘соколиные глаза’ («живые, проницательные глаза» [GRADIT]), occhi di lince ‘глаза рыси’ («человек, наделенный острым и проницательным взглядом, а также быстрым и прозорливым умом» [GRADIT]), occhi di cerbiatto ‘оленьи глаза’ («большие и кроткие глаза темного цвета» [GRADIT]) и т.д .

Наличие фитонимов и зоонимов в изображении данных характеристик позволяет выделить сходства и различия процесса метафоризации этих ТГ .

Метафоры двух групп отличаются не столько с количественной, сколько с качественной точки зрения: если фитометафоры используются для описания исключительно внешних особенностей (хотя в РЯ они могут дать и дополнительную информацию о человеке), то зооморфизмы отличаются более сложным характером, раскрывающим одновременно и внешние характеристики, и оценочно-экспрессивную информацию о характере человека или о его особенностях, которые тем или иным образом отсылают к характеристикам животных.

Например, выражение бараньи глаза и воловьи глаза описывают не только внешние характеристики глаз (форму, цвет), но и дают оценку взгляда: в первом случае «о ничего не выражающем, бессмысленном взгляде» [ССРЛЯ т.1:

336-337], а во втором «о тупом, маловыразительном взгляде» [ЭС]. Также в ИЯ выражение occhi di falco ‘глаза сокола’ используется для описания живых и проницательных глаз человека и соответственно человека, обладающего прекрасным зрением, от которого ничего не ускользает .

Телосложение и рост Метафоры, основанные на внешнем подобии, выступают также средствами для описания телосложения и роста человека. Наименования съедобных растений могут быть перенесены на людей с телосложением, напоминающим форму и/или размер плодов .

В русской и итальянской картинах мира различаются три типа женской фигуры, связанные с анализируемой ТГ: яблоко, груша и банан. Первый тип отличается округлым силуэтом с полными руками, талией, бедрами (фигура напоминает по форме яблоко), второй – грушевидным строением с узкими плечами и широкими бедрами, а третий – стройной фигурой, имеющей бедра, талию и плечи примерно одного размера .

В основе уподобления плодов и человеческого телосложения лежат, в первую очередь, признаки “округлая форма” и “маленький размер”, а также “крупное строение”. В процессе метафоризации в разной степени эти характеристики приводят к актуализации таких сем, как “полный”, “крепкий”, “малорослый”. Эти семы могут входить в структуру одного ЛЗ или реализовываться по отдельности, возможно, наряду с другими выводными семами .

Итак, на основании выделенных признаков рождаются такие метафоры, как ягодка и боровик. В РЯ ягодкой называют пухлую и милую девочку, ребенка (ср .

итал. ‘картошка’ о полной, привлекательной девочке), patatina боровиком/боровичком – крепкого, низкорослого мужчину. Эти метафоры несут в себе дополнительные коннотативные признаки, такие как, например, гендерную информацию (боровик обычно говорят о мужчине), возрастной компонент (ягодка, patatina о ребенке) и оценочно-экспрессивную коннотацию (ягодка и patatina выражают любовь и нежность по отношению к называемому лицу) .

Однако в современной коммуникации происходит постоянное семное варьирование, в результате которого метафорическое значение может приобрести новые коннотации: например, боровичок, обычно употребляющийся по отношению к мужчинам, может характеризовать и крепкую женщину («Эти тетки-боровички вылезали из своих машин и шли в супермаркеты с приклеенными между жоп рейтузами или, как там они назывались … А боровичками они были, потому что кто-то сказал, что «фат из бьютифул!»

(Н. Медведева, Любовь с алкоголем) [НКРЯ]), а также крупного ребенка («Шамрая я задумал представить ребенком, крупным, только что родившимся, этаким крепким боровичком, четыре пятьсот весом, потом крепким малышом, крохотным Гераклом, затем школьником, подростком, и вот первый его привод, впервые сделан шаг в преступный мир, и наконец новый Шамрай, злой, беспощадный, жестокий, бесчеловечный» (Ю. Азаров, Подозреваемый) [НКРЯ]) .

В данных примерах в ядре ЛЗ остаются семы, касающиеся внешнего вида человека (“полный” и “крепкий”), и прибавляется новый гендерный или возрастной компонент .

В РЯ подобная семантика (полное или крепкое телосложение) может реализоваться в лексических единицах ТГ “Названия частей дерева”, как например, колода, коряга, пень (о полном, приземистом с корявой фигурой, короткими ногами человеке) [Пуцилева 2009: 174]. Ср. quercia ‘дуб’ («о сильном и крепком человеке» [DMD]). Переосмысление осуществляется на основе сходства крупного отрубленного фрагмента дерева с крупным телосложением .

Однако вышеуказанные русские “древесные” метафоры отличаются от боровика конфигурацией сем, которые содержат дополнительную информацию не только о физическом облике человека (корявой фигуре) или о затрудненности в движении, но и, как мы увидим в следующем параграфе (2.6.1.2), о его низких умственных способностях .

Общеизвестно, что мужчина крепкого телосложения (и высокого роста) уподобляется, прежде всего, таким животным, как бугай, жеребец, битюг, бык (здесь нет указания на рост) и пр. [Ефимович 2012; Пуцилева 2009; Солнцева 2004]. В данных метафорических номинациях также актуализируются другие признаки, ассоциируемые с крепким организмом животного (“сильный”, “здоровый” и др.) .

Для обозначения низкорослого и маленького человека в РЯ можно использовать метафору сморчок, хотя в этой метафоре содержится множество и других признаков: физические (сморщенный, невзрачный, дряхлый), физиологические (старый) и моральные (мерзкий, презренный), которые актуализируются по-разному в зависимости от контекста и намерения говорящего .

Характеристика “маленький рост” более частотна в метафорических номинациях животных маленького размера и насекомых. Например, пигалицей называют маленькую, тщедушную (невзрачную) женщину (женский аналог сморчка), букашкой и козявкой – маленького (незаметного) человека, клопом, цыпленком, воробьем – маленького ребенка (тут актуализируется и возрастной компонент) [Ефимович 2012; Мусси 2014, Пуцилева 2009]. В данных метафорах сема “маленький” может ассоциироваться не только с ростом, но и с молодым возрастом, что не наблюдается у фитометафоры сморчок, которая используется преимущественно по отношению к пожилому, сморщенному человеку (часто неприятному). Следует отметить, что когда речь идет о взрослом человеке, номинации чаще всего приобретают отрицательную коннотативную окраску, которая нейтрализуется в тех случаях, когда метафора направлена на ребенка [Мусси 2014: 110] .

Интересно отметить, что в русской и итальянской МКМ эталонами высокого человека, имеющего стройное или худое сложение, являются деревья. В русской современной коммуникации стройная и рослая фигура мужчины сравнивается с тополем, кипарисом (и реже кедром или ясенем), а приятная, стройная, худенькая девушка или женщина ассоциируется с березкой, осинкой, рябинкой [Пуцилева 2009]. Все эти метафоры имеют положительную оценку. В ИЯ такие метафоры встречаются только в художественной литературе: cipresso ‘кипарис’ (в сравнении slanciato come un cipresso ‘стройный как кипарис’), frassino ‘ясень’, palma ‘пальма’ и pioppo ‘тополь’(flessuoso come un frassino, come un pioppo, come una palma ‘гибкий как ясень, как тополь или как пальма’) .

Широко распространенными в итальянской речи являются фитоморфизмы из других групп: fusto ‘ствол’ «о мужчине с атлетическим и стройным телосложением» [GRADIT], pertica ‘жердь’ «об очень высоком и худом человеке»

[GRADIT], stecco ‘сухая ветка’ и fuscello ‘тростинка’ «об очень худом человеке»

[GRADIT], giunco ‘камыш’ «об очень худом и стройном человеке» [GRADIT] и др. Подобные метафоры часто встречаются и в РЯ: жердь, тростинка, былинка ‘об очень высоком и очень худом человеке’ .

Для метафорической характеризации худого (и высокого) человека используются также зооморфизмы: глист ‘тощий, очень длинный человек’, выдра ‘худая, некрасивая женщина’, вобла ‘худая, истощенная женщина’, килька ‘худая женщина’, кляча ‘худой, немощный, замученный человек’, а также жираф ‘худой, длинный человек’, журавль ‘худой, высокий человек’ и др. [Ефремович 2012; Мусси 2014; Пуцилева 2009; Солнцева 2004]. Несмотря на общую с фитоморфизмами семантику (худое телосложение и порой высокий рост), зооморфизмы отличаются от последних не только дополнительными дифференциальными признаками (“истощенный”, “замученный” и т.д.), но и отрицательной оценочной семантикой. Исключением являются метафоры жираф, журавль, цапля, которые все-таки имеют свою специфику: жирафом называют человека с длинней шеей, журавлем и цаплей – с длинными ногами .

Внутреннее сопоставление позволяет выявить невысокую степень продуктивности данной метафорической модели .

ФИЗИОЛОГИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ И ВОЗРАСТ

Объектам растительного мира уподобляются физиологические (состояние здоровья, сила или слабость) и возрастные характеристики человека .

В ходе процесса метафоризации исследуемых нами единиц актуализируются следующие характеристики: “молодой”, “старый”, а также “здоровый”, “вялый” (лишенный сил). Возраст и состояние здоровья тесно связаны друг с другом и нередко намекают на характеристики телосложения или внешности человека .

Так, в русской МКМ стереотипным образом для молодой, а также здоровой и свежей девушки (с обшей оценкой “красивая”) являются персик («о молодой красивой девушке» [Пуцилева 2003: 181; Ефремович 2012: 229], ягода («о здоровой и привлекательной девушке (прост.)» [ТСОШ]) и малина (мы считаем, что в данном случае малина является просто конкретизацией более общего значения «нечто приятное, весьма хорошее, прямо прелесть (прост. фам.)»

[ТСУ]): «– Ох, и девушки у вас! Прямо малина! – сказал он, лукаво подмигнув, когда Куза знакомил его с нашими молодыми актрисами» (Ю. Елагин, Рабочекрестьянский граф) [НКРЯ]. В основе данных значений лежит несколько признаков, связанных с визуальными, вкусовыми (сладкий, приятный вкус) и обонятельными (свежий запах) характеристиками плодов. Такие метафоры имеют размытую семантику – они (наряду с номинациями ягодка, вишенка, тыковка, patatina ‘картошка’ и др.) могут обозначать ласковое отношение к другому человеку, т.е. передают эмоциональный настрой говорящего, его отношение к объекту/адресату речи [Лукьянова 1986:71]. Поэтому в метафоре актуализируются все признаки растений, которые вызывают у человека положительные эмоции. Следует отметить, что в сфере фамильярно-ласковых форм обращения зоонимы занимают центральное место: в РЯ часто используются такие названия птиц, как ласточка, голубь, птичка, птаха и др., а в ИЯ – passerotto ‘воробушек’, orsacchiotto, orsetto ‘медвежонок’, cucciolotto ‘щенок’ и др .

В итальянской МКМ молодость, свежесть и красота выражаются только флористическими метафорами (fiore/fiorellino ‘цвет/цветочек’, rosa ‘роза’), которые присутствуют и в русской (бутон, роза, цветок): «Per chi si prendeva la Meglina, c' era in ballo uno dei poderi pi redditizi della zona, senza contare che la ragazza era un vero fiore e che tutti i giovanotti le morivano dietro» ‘Для тех, кто брал в жены Мельину, на кону было одно из самых доходных имений, не считая того, что девушка была настоящим цветком и что все юноши были безнадежно влюблены в нее’ (Сomastri Montanari, La campagna dell’arciprete) [PEC]; ср.:

«Между прочим, мне трудно с тобой играть, Ди, меня отвлекает твоя красота:

ты хороша, как роза...» (И. Безладнова, Дина) [НКРЯ]; «Смотри, какая стала .

Ты, дева, расцвела тут, как бутон. А по своим-то не скучаешь?» (М.М. Рощин, Спешите делать добро) [НКРЯ]; «...это розовая рубашка, внутри которой женщина, свежая, как распустившийся цветок. Простая, как цветок полей» (Г .

Газданов, Вечер у Клэр) [НКРЯ] .

Однако в ИЯ характеристики цветка применяются не только по отношению к женщинам но и, хотя реже, к мужчинам: «aveva Pericone un fratello d’et di venticinque anni, bello e fresco come una rosa ‘у Периконе был брат возраста двадцати пяти лет, красивый и свежий как роза’» (G. Boccaccio, Il parnasso italiano) [PEC] .

Признак “молодой” характерен и для зооморфизмов, в частности для номинаций, обозначающих детенышей, таких как цыпленок, теленок, птенец, щенок и др. [Ефимович 2012; Пуцилева 2009; Солнцева 2004]. Однако здесь молодой возраст ассоциируется не со здоровьем, красотой и пр., а с наивностью, неопытностью и беззащитностью, и, при этом, гендерная маркированность отсутствует: «Его посадили на Лубянку (Клара даже это название тюрьмы услышала впервые в Марфине). Началось следствие. От Ростислава добивались какое задание он получил от американской разведки, на какую явочную квартиру должен был передать. По собственному выражению, Руська был еще теленок и только недоумевал и плакал» (А. Солженицын, В круге первом) [НКРЯ]; Мы нашли только одну зооморфную метафору с характеристиками, приписываемыми вышеуказанным фитоморфизмам, а именно сокол, которым называют юношу, отличающегося красотой, силой (и смелостью) [Ефимович 2012; Солнцева 2009] .

В русской ЯКМ эталоном крепкого, отдохнувшего и пышущего здоровьем человека является фитоним огурец (часто в уменьшительной форме огурчик): «– Ну вот и все! – произнес доктор, вытирая со лба пот. – Кризис позади. Теперь он полежит здесь у меня часиков пять под капельницей и будет как огурчик» (М. Милованов, Кафе «Зоопарк») [НКРЯ]; «Раньше она любила говорить, что, хоть внешне и неказиста, она из тех, на ком воду возят, спасибо родителям, загнать ее трудно; как ни устала, уж, кажется, руки поднять не может – ляжет, вздремнет полчаса и снова будто огурчик, а тут без Феогноста превратилась в инвалида» (В. Шаров, Воскрешение Лазаря) [НКРЯ] .

Огурчиком называют также здорового, потому что совершенно трезвого человека:

«А когда все выпил в клозет, два пальца в рот. И как огурчик (Алкогольные хроники, «Столица») [НКРЯ] .

В итальянской ЯКМ стереотипным образом человека в хорошей физической форме, отдохнувшего и полного энергии, является rosa ‘роза’: «In Federcalcio attendono Antonio pi o meno come un salvatore, perch fino a gennaio quasi non ha giocato ed a giugno potrebbe essere fresco come una rosa ‘ В федерации футбола ждут Антонио, словно спасителя, потому что вплоть до января он не играл и в июне наверняка будет свеж как роза’» (M. Chiusano, Cassano ha gi rotto col passato) [Repubblica] .

Традиционными русскими эталонами здорового и сильного человека являются животные, такие как бык, битюг, конь, жеребец (для мужчин), и кобыла (грубо; для женщин) [Ефимович 2012; Солнцева 2004 и др.], но, в отличие от метафоры огурец, крепкое здоровье ссотносится здесь с сильным, крупного сложения животным. При этом в данных зооморфизмах наблюдается гендерная дифференциация. В Италии стереотипом здорового человека (мужчины или женщины) является рыба. В данном случае, ассоциация со здоровым состоянием никоим образом не связана с крупным строением: по сравнению с быком, конем и т.д. рыба – маленькое и слабое существо. В основе метафоры лежит древнее поверье, что рыбы никогда не заболевают; отсюда общеупотребительное выражение sano come un pesce ‘здоров как рыба’ .

В русской и итальянской ЯКМ метафорическое представление слабого, вялого, обессиленного (или больного) человека передается посредством таких фитометафор, как лимон (выжатый) и овощ в РЯ, а в ИЯ – pera (cotta) ‘(печеная) груша’ («о очень слабом, вялом, изнеженном человеке» [GDIG]), limone (spremuto) ‘лимон (выжатый)’ («о человеке, использованном по максимуму, у которого больше нет ресурсов» [GDA]) и vegetale ‘букв. растение’, ‘перен. овощ’ .

Слабое состояние выжатого лимона и овоща обусловлено разными факторами (не связанными с возрастом). Первое метафорическое выражение обозначает человека, который после утомительной деятельности (работы, выступления, занятия и т.д.) лишен сил (временное состояние): «Меня только что привезли со студии, сейчас 2 ч. 30 мин. ночи. А забрали меня в 10 утра! Я, конечно, – выжатый лимон. Но я выпил коньячку (три рюмки), подбодрился, съел сала с чесноком и опять воспрянул духом. (Несчастный актер) Дьявольская штука – это кино!» (Л. Вертинская, Синяя птица любви) [НКРЯ] .

Второе применяется по отношению к больному человеку, который не только лишен сил, но также воли и интеллекта (он обычно находится в вегетативном состоянии или в коме): «Да всего лишь несколько минут клинической смерти превращают человека в овощ, а тут такое! (А. Моторов, Преступление доктора Паровозова) [НКРЯ]. В ИЯ подобную семантику развивает фитоним ‘растение’, которым обозначают человека, лишенного vegetale физических и психических способностей (из-за какой-то болезни, старения, несчастного случая и т.д.): «… asfissia neonatale e paralisi cerebrale. Ero solo un vegetale con un cuore che batteva. Dissero alla mamma che, se andava bene, sarei ‘…асфиксия новорожденного, arrivata a diciott'anni, invece eccomi qui церебральный паралич. Я была овощем с бьющимся сердцем. Маме сказали, что в лучшем случае я доживу до 18 лет, однако вот я, здесь (Virginia)» [Repubblica] .

В современной коммуникации метафорой овощ можно назвать и физически здорового человека, но безвольного, не имеющего своего мнения, плывущего по течению: «К тому же беседа плавно затронула и доктрину воспитания элитной молодежи в США. По словам Матвея, кроме знания языка, ему особенно нечего заимствовать за океаном. Который раз убеждаюсь, что страх людей превращает – кого в зверей, кого – в овощей. Испуганным человеком легко управлять, так что там все только начинается» (Форум: Петербургский школьник из Бостона: «Эти русские – все на одно лицо») [НКРЯ]. В данном значении слово приобретает пренебрежительную коннотацию и может быть использовано для того, чтобы обидеть и унизить: «[Юлия, жен, 19] Вась / не понимаешь ничего / так молчи. Тебя вообще как бабу постригли. [Виталик, муж, 20] Понял / овощ! [Ольга, жен, 19] Так / ребят хватит ссорится» (Разговоры на работе) [НКРЯ] .

В выявленных метафорах, обозначающих слабых, вялых людей (лимон, овощ, pera cotta т.д.), а также здоровых (огурец, rosa), гендерный компонент отсутствует, метафоры могут относиться как к мужчинам, так и к женщинам .

Семы “слабый” и “хилый” встречаются и у фитометафоры одуванчик (из цветовой подгруппы), которой называют слабого и тихого человека, традиционно пожилого: «Я спросил Дмитрия Геннадиевича: – Это страсть? – Скорее – необходимость. Наступает время, когда затягивает рутина, и прыжки помогают не стать с возрастом «одуванчиком». Парашютисты – интересные ребята, классные профессионалы, которые умеют работать» (В. Губарев, Д .

Матишов, Член-корреспондент РАН Дмитрий Матишов: вместе с океаном в жизни и в науке) [НКРЯ]. Сема “слабый” может относиться и к беззащитному, безобидному характеру человека, а также изнеженному (см. мимоза): «Если в письмах чего-то нельзя писать, то это совсем не потому, что мне может не понравиться. Ну не понравится, ну и что? Не понравится – буду возражать, спорить, ругаться. Я – не мимоза, не одуванчик, а довольно-таки толстокожий и стервозный тип (сказал он кокетливо)» (Ю. Даниэль, Письма из заключения) [НКРЯ]. В данном случае на первый план выступает характер одуванчика (и мимозы), а возраст не имеет значения.

Однако в выражении божий одуванчик возрастная информация (о пожилом человеке) содержится практически всегда; к ней часто присоединяются и характеристики, связанные с характером одуванчика (нежным, безобидным и, возможно, трогательным): «На днях пришла в редакцию бабушка, божий одуванчик, и со слезами на глазах тихо так сказала:

- как трудно жить маленькому человеку на свете … После этих слов, признаться, сердце дрогнуло» (А. Соловьева, Поддержка “напрокат”) [НКРЯ]. Данная метафорическая номинация имеет положительную оценку .

Состояние физической слабости, вялости и потери сил находит свое отражение и в зооморфных метафорах, в которых содержится информация о худом, тощем строении, сопровождающаяся негативной коннотацией: кляча, («худая, немощная, замученная женщина» [Ефимович 2012:245]), одер («худой, изнуренный человек» [СТСРЯЕ]). В случае слова кляча мы также можем говорить о гендерном аспекте .

Сема “старый (по возрасту)” актуализируется в метафорическом осмыслении грибных фитонимов, таких как гриб, сморчок, мухомор, а также в переносном значении слова хрен. В сознании носителя РЯ данные слова ассоциируются с образом старого, дряхлого человека (чаще всего речь о мужчинах). При этом наряду с семой “старый” зачастую реализуются и внешние коннотации, применимые к пожилому человеку (сморщенный, слабый, немощный, разваливающий и др.). В данных фитометафорах признак “старый” нередко используется в качестве маскировки, скрывающей в своей характеристике оценку отрицательных черт характера человека. Особо следует отметить, что группа грибных метафор является спецификой русской МКМ. В связи с этим мы решили подробно изучить их семантику, для того, чтобы найти в дальнейшем итальянские аналоги, способные к передаче тех же самых смысловых оттенков ЛЗ .

Итак, в процессе рассмотрения метафорическое значение слова сморчок, закрепленное в словарях («прост. о маленьком, невзрачном или старом, морщинистом человеке. [МАС: 157]), мы выделили несколько основных сем, связанных с возрастом (старый, дряхлый, сморщенный), ростом (маленький), физиологическим состоянием (слабый, малосильный) и неприятным внешним обликом (невзрачный) .

Примеры из НКРЯ также свидетельствуют о том, что фитометафора относится не только к пожилому человеку, но и почти всегда к человеку с неприятным или жалким видом: «Это была совсем пропащая публика, в основном девчонки, но попадались и мальчишки, двое или трое каких-то жалких сморчков»

(Ю. Трифонов, Дом на набережной) [НКРЯ]. Однако в некоторых случаях происходит смягчение отрицательной оценки: «Он был совершенный сморчок, старичишка добрый» (Ф.Ф. Вигель, Записки) [НКРЯ] .

Основные семы переносного значения связаны с визуальными (сморчок – гриб маленький, неказистый, сморщенный) и осязательными (на ощупь дряблый) ощущениями. В переносном значении частично актуализируется тот же мотивирующий признак, который характеризует и ВФ сморчка: гриб так назван по своей “сопливой”, сморщенной кожице .

Отметим, что его словарное переносное значение не дает полной картины семного варьирования, широко представленного в реальной коммуникации, в результате которого метафора сморчок отображает комплекс качеств, как внешних, так и внутренних (см. 2.6.1.2) .

Семантика лексемы сморчок, представленная в словарях, соотносима с метафорическим значением словосочетания старый гриб («о старом и обрюзгшем человеке» [ТСШО] или о «дряхлом старике» [БТФСМ]), основой которого являются как внешнее сходство старого гриба и старого человека (некрасивый, сморщенный, разваливающийся), так и осязательные ощущения (дряблый): «чем встретила свою старость (ведь она же стара, как и он!) Говорят, старость милостива к некрасивым. Возможно, Варя к старости похорошела, хотя трудно себе это представить. Не то что он – бывший красавец, а ныне старый гриб, пень, коряга» (И. Грекова, Фазан) [НКРЯ]. Не всегда неприятный образ человека обусловлен пожилым возрастом: «Бурнашов вытряхнулся из автобуса и неожиданно увидал соседа: тот сидел на обочине, прикрывшись черной кепкойвосьмиклинкой, как прокисший старый гриб. Он оседлал гармонику, широко расставив ноги и уронив в колени кручинную тяжелую голову, и на проходящий автобус лишь поднял осоловелый внутренний взгляд» (В. Личутин, Любостай) [НКРЯ]. Здесь сема “старый” уходит, и неприятный внешний образ человека, вызывающий ассоциацию со старым грибом, обусловлен его общим видом и состоянием (он пьян) .

Как и сморчок, старый гриб имеет диффузную коннотацию “неприятный” не только по виду, но и по характеру, как будет показано далее (см. 2.6.1.2) .

Гендерный компонент в значении данных выражений вполне ощутим (в первую очередь, речь о мужчине), однако “грибные” фитометафоры могут употребляться и по отношению к женщине: «Она посинела и сморщилась от холода, как старый гриб…» (Ф. Аврамов, Деревянные кони); «Ирина сидела на диване между князем Коко и г-жою Х., известною некогда красавицей и всероссийской умницей, давным-давно превратившеюся в дрянной сморчок, от которого отдавало постным маслом и выдохшимся ядом» (И.C. Тургенев, Дым) [НКРЯ] .

В метафорическом значении у слова мухомор возрастной компонент часто отходит на второй план (иногда и вовсе отсутствует), уступая негативной моральной характеристике: вредность, неприятность и др. (см. пар. 2.6.1.2) .

Все эти грибные метафоры нередко обладают негативной коннотацией и описывают человека, к которому относятся неодобрительно .

Усиление пренебрежительной оценки характеризует метафорическое выражение старый хрен, которым в просторечии грубо называют старого человека или бранно обращаются к нему: «Смотрел на молодняк. – Облизываешься, старый хрен? – она тогда уже была толстой, энергичнобасовитой, двигалась танковой колонной, сотрясая воздух и землю» (Д. Рубина, Белая голубка Кордовы) [НКРЯ]

Однако выражение старый хрен может подразумевать не только возраст:

«Чересчур велик и слишком инертен для того, чтобы войти в группировку, которая намерена заново поделить власть и собственность. Интересно, он воспринял мои предупреждения всерьез? Сомневаюсь. Но тем не менее, старый хрен всегда старался меня защитить, даже когда опасность бывала гипотетической. Ведь сразу предложил исчезнуть из страны, тут же! А поняв, что я за границу не сбегу, решил хотя бы спасти меня от вероятной пули и капнул на мозги директору» (О. Дивов, Выбраковка) [НКРЯ]. В данном случае бранно-шутливое обращение перекрывает негативную оценку выражения и указывает на близкие и давние отношения между говорящим и тем, кого называют .

Для обозначения старого, дряхлого человека используются также слова с отрицательными коннотациями из другой ТГ – пень и коряга (см. выше цитируемый фрагмент текста “Фазан” И. Грековой) .

В ИЯ единственный фитоним, описывающий старого человека, – это quercia ‘дуб’. Данная метафора характеризует крепкого, сильного по характеру человека .

Она имеет положительную оценочную окраску и относится как к женщинам, так и мужчинам: «Hai sostenuto tutti noi per cinque anni dopo la perdita di pap e di Peppe. Ti vogliamo bene vecchia quercia ‘Ты поддерживала всех нас в течение 5 лет после гибели папы и Пепе. Мы тебя любим, старый дуб’» (Alessandra e Marina) [Repubblica] .

Вышеуказанные русские грибные и древесные метафорические номинации относятся преимущественно к мужчинам. Интересно отметить, что в качестве стереотипного образа старой, непривлекательной и неприятной по характеру женщины выступают зооморфные, предметные и др. метафоры: старая кляча (старая, истощенная, немощная женщина), старая карга (злая, безобразная старуха), старая (чертовая) перечница (сварливая, злая старуха) и др. (Блинова 2009; Бурнаева 2011; Пуцилева 2009). Мы нашли только одну растительную метафору со схожей семантикой, а именно старая кочерыжка, которой относятся к старой, женщине, а также мужчине («бранно. О старике или старухе» [БТСК] .

Старость представляет собой тот момент жизни, когда человек теряет не только физические силы, свежесть и красоту, но и здравый рассудок. Отсюда, метафора сивый мерин, обозначающая старого мужчину, «который уже заговаривается от старости и несет всякий докучливый вздор» [БФСРЯ]. Однако в данном выражении сема “старый” уходит на второй план, и фразеологизм используется в основном в качестве эталона глупого или лживого человека: «Ты, я знаю, пишешь статейки: помести их в свою литературу. Во-первых, городничий глуп, как сивый мерин…» (Н.В. Гоголь, Ревизор); «Мы знали, что он врёт как сивый мерин, но Соне это было интересно, она слушала, смеялась, удивлялась, и чем больше она слушала, смеялась и удивлялась, тем больше врал старик» (А. Рыбаков, Тяжелый песок) [НКРЯ] .

Наряду с выше перечисленными негативными коннотациями (физическими, поведенческими, умственными), свойственными старому человеку, существует и положительное представление о старости, как о периоде накопления опыта и знаний. Например, “зооморфные” выражения старый волк, старый зверь, старый/стреляный воробей обозначают старого, опытного и бывалого человека [Бурнаева 2012: 152]: «Конечно, Исидор Маркович прав – он опытнейший врач;

старый воробей, его приглашают на консультации в другие города» (Ю .

Трифонов, Обмен); «Я уже стреляный воробей, испытавший многое, но такой зрительский успех был у меня до этого два-три раза» (Э. Рязанов, Подведенные итоги) [НКРЯ] .

Результаты проведенного анализа показали, что в метафорической интерпретации возрастных и физиологических характеристик “молодой” и “старый”, “здоровый”, “вялый” (“больной”, “хилый”) участвуют как фитоморфизмы, так и зооморфизмы. С одной стороны, различие между ними наблюдается на уровне их актуальности в описании отдельных участков метафорической картины мира, полученной в итоге исследования: так, в русской ЯКМ для образного представления молодой, свежей и красивой девушки актуальными являются съедобные плоды (наряду с цветками), а не животные .

С другой стороны, они отличаются конфигурацией сем в метафорических единицах той или иной ТГ: в метафорах нашей ТГ молодость ассоциируется с красотой, здоровьем, а старость – с внешней непривлекательностью, вялостью, невзрачностью; в зооморфизмах молодость соотносится и с неопытностью; старость – с немощностью, вялостью, а также с опытом; здоровое состояние – с крупным, сильным сложением организма и т.д. (в фитонимах представления о здоровье выражаются через свежие, молодые, крепкие овощи, фрукты, ягоды) .

В сопоставлении с другими ТГ была выявлена и следующая специфика фитометафор ТГ “Наименования съедобных растений”: при описании возрастных характеристик человека гендерный компонент приобретает особую значимость .

В выявленных нами метафорах молодость относится только к лицам женского пола (персик, ягода, малина), а старость – мужского (старый гриб, сморчок, мухомор, хрен). Напротив, в номинациях съедобных плодов, характеризующих состояние здоровья, бодрости (огурец) или слабости, (выжатый лимон, овощ, pera cotta, limone spremuto) гендерный компонент уже не настолько актуален .

2.6.1.2. Антропоморфные метафоры, характеризующие внутренниекачества человека

Перцептивные признаки того или иного плода могут стать мотивом для уподобления не только с внешними, но и с внутренними характеристиками человека .

Метафора может возникнуть в результате ассоциации черты человеческого характера с какой-либо характеристикой плода, присущей или приписываемой ему (см. рис. 3). При этом она может передавать не реальные, а мифологизованные черты предмета .

–  –  –

Рис. 3. Метафора первой ступени семантической деривации .

Процесс метафоризации не всегда останавливается на первом деривационном шаге, а может идти дальше: от метафоры первой ступени появляются новые компоненты в структуре одного ЛЗ (семное варьирование) или порождаются новые метафоры (семантическое варьирование). На данном этапе в исследуемой нами лексической парадигме развитие (усложнение) семной структуры одного ЛЗ наблюдается чаще, чем развитие семантической структуры слова. Например, в соответствии с коммуникативной ситуацией и контекстом переносное значение сморчок, варьируясь, развивает выводные семантические компоненты, связанные с интерпретацией характера человека (презренный, ничтожный) .

–  –  –

Рис. 4. Структура переносного ЛСВ слова сморчок с учетом семного варьирования .

В редких случаях наблюдается развитие семантической структуры слова, в результате которого образуется новое значение: если на первом этапе внешние характеристики съедобных растений (круглая форма, красный цвет, маленький размер и др.) служили базой для описания частей тела человека и его внешнего образа (анатомо-физических и физиологических характеристик), то на следующем этапе те же визуальные качества наряду с другими (например, вкусовыми, осязательными и др.) могут побуждать новые ассоциации и, соответственно, новые переносные значения, которые относятся к внутреннему миру человека, в частности, к его интеллектуальным и морально-нравственным качествам .

Например, процесс метафоризации слова кочан начинается со значения “большая голова” (сходство формы), затем метафора усложняется, актуализируя указание на интеллектуальную неполноценность человека .

–  –  –

Рис. 5. Метафора второй ступени семантической деривации .

Механизм метафорообразования иногда может представлять собой цепочечный процесс, когда производное значение становится производящим для новых метафорических смыслов. Однако такой цепочечный механизм развития метафорических значений нетипичен для нашей ТГ и наблюдается только в частных случаях: ср. кочан, тыква (в РЯ и в ИЯ) и капуста .

При дальнейшей метафоризации номинатор либо отталкивается от первой метафоры и развивает ее, либо вновь обращается к образу растения, актуализируя в нем новые признаки предмета, на которые опирается процесс метафоризации .

Следует отметить, что процессы семного и семантического варьирования находятся в тесной взаимосвязи и порой оказывается сложно, почти невозможно, разделить их. Тем не менее направление семантического развития идет в основном от конкретных качеств к абстрактным, внутренним .

Интеллектуальные качества Образная сфера “растительность” традиционно используется в качестве базы для метафорического преобразования представлений об умственных способностях и действиях человека. В частности, в исследуемом нами фрагменте особую значимость и актуальность приобретает понятие глупость. Об этом свидетельствуют множественность и многообразие фитонимических метафор, воплощающих данное понятие .

Сопоставление метафорических процессов двух языков показало, что в исследуемой нами ТГ сема “глупость” более актуальна в ИЯ, чем в РЯ .

В процессе рассмотрения метафор ТГ “Наименования съедобных растений”, выяснилось, что семантика “глупый” преимущественно образуется в результате семантического сдвига “человек с большой головой глупый человек”. На первый взгляд это кажется противоречие: по бытовым представлениям большая голова значит большой мозг. Но в данном случае к формированию нового значения подключаются и другие признаки растений (твердость, пустота и др.) .

Итак, в языковом сознании носителя РЯ интеллектуальная неполноценность ассоциируется с фитонимами капуста, тыква, а также кочан. В русском молодежном сленге эти овощи, первично обозначающие большую голову, в последующем получают метафорическое переосмысление – глупый, недалекий человек: ср.

тыква ‘дурак’ [Даль], капуста ‘простак, недалекий человек’ [Шинкаренко 1998: 36] и капустная/тыквенная голова ‘глупый человек’:

«Метнет на стол горсть фасолин, а потом смотрит, смотрит, как они легли, и спокойно читает вашу судьбу. Между прочим, никогда ничего не скрывала .

Некоторые на нее за это обижались. Тыквенная голова, говорила она таким, я только читаю твою судьбу, ты обижайся на того, кто ее написал»

(Ф. Искандер, Сандро из Чегема) [НКРЯ] .

Толчком к возникновению данного переноса у фитонимов тыква, капуста и кочан послужила ассоциация с твердостью плода. В случае со словом кочан она свидетельствует о степени зрелости плода и ассоциируется «с неспособностью глупого человека воспринимать информацию из внешней среды, с неподатливостью интеллектуальному воздействию» [Леонтьева 2008: 132] .

Сравните выражения не голова, а кочан у кого-н. ‘о глупом человеке’ [ТСОШ];

вместо головы кочан капусты ‘о глупом, плохо соображающем человеке’: «У Таньки? Да она ничего, кроме своего сада-огорода, в голову не допускает! У нее ж не голова, а кочан капусты! Она же даже зимой только о морковках думает!

У нее мать с сестрой до сих пор за городом живут, что-то там садят не переставая, как зайцы энэрджайзеры, а Танька круглосуточно семена покупает .

Не додумается до этого Танька. Она вот только-только речь нормальную осиливать начала и то все время путается» (М. Южина, VIP-услуги для змеюки) [НКРЯ]; «Я так считаю – у кого есть голова на плечах, тот во всем хорошо смыслит. А если вместо головы кочан капусты, то сам понимаешь …» (А .

Шляхов, Доктор Данилов в Склифе) [НКРЯ] .

В ИЯ “овощная” метафора, связанная с семантикой глупости, намного богаче. Она включает в себя значительное количество номинаций съедобных плодов, в частности, принадлежащих семейству тыквенных. Итак, zucca ‘тыква’, cocomero ‘арбуз’, melone ‘дыня’ и cetriolo ‘огурец’ могут служить базой для описания ограниченных умственных способностей человека: ср. zucca ‘тыква’ «упрямый или глупый человек» [GRADIT], cocomero ‘арбуз’ «устар. бестолковый и глупый человек» [GRADIT], melone ‘дыня’ «неуклюжий и бестолковый человек» [GRADIT], а также cetriolo ‘огурец’ «неуклюжий, глупый человек»

[GRADIT] .

Семантическое развитие данных лексем обусловлено множеством факторов:

визуальные характеристики (“размер” и “форма” тыквы, арбуза и дыни уподобляются большому размеру головы человека, которая нередко ассоциируется с умом), осязательные ощущения (“твердость” тыквы ассоциируется с упрямым характером), “внутреннее строение” (внутри тыква пустая, по аналогии и голова пустая, следовательно, человек – глупый) и “химический состав” плодов (общеизвестно, что огурец, арбуз, дыня состоят главным образом из воды) .

В ИЯ данный деривационный процесс распространяется также на другие номинации нашей ТГ: rapa ‘репа’, carciofo ‘артишок’, bietolone ‘лебеда садовая’, broccolo ‘брокколи’ (и производное broccolone), patata ‘картофель’ (и дериват patatone) и др. используются для обозначения умственно отсталого и иногда неуклюжего человека .

Данные овощные метафоры часто находят свою мотивировку в обычаях или в древних традициях и легендах того или иного народа, где они формируются. Например, с ценностью, которую плод имеет в определенной культуре, связано переносное значение слова finocchio ‘фенхель’ «устар. о бестолковом и неспособном человеке» [GRADIT] .

Мы предполагаем, что оно слова связано с использованием семян фенхеля для придания аромата мясу и особенно мясным колбаскам. Ценность семян фенхеля, естественно, не шла ни в какое сравнение с очень дорогими специями, привозимыми с Востока. Сравним тосканское выражение finocchi! ‘вот тебе и на!’ [Lingvo], означающее “безделица”, а также выражение essere come il finocchio nella salsiccia ‘быть как фенхель в мясной колбаске’, т.е. non valere nulla ‘ничего не стоить’. Таким образом, со временем значение слова фенхель перешло от «предмета или человека, не обладающего никакой ценностью», к указанию на человека, который ничего не стоит, не заслуживает никакого уважения, а в последнее время и к более узкому значению «вульг. гомосексуалист» [GRADIT]. Сведений о слове фенхель в этом последнем значении нет до 1863 года, когда оно появилось в Словаре тосканского диалекта Пьетро Фанфани (Barbera, Firenze 1863) .

В старину люди также полагали, что прием в пищу свеклы уменьшает смелость (отсюда пословица mangiar bietole ‘есть свеклу’ «о том, кто боится»

[GRADIT]). Возможно, что именно от этой национально-культурной информации происходит до сих пор используемое значение словообразовательной метафоры bietolone ‘пустой и глупый человек’. Репа и картофель в итальянской традиции также имели малую ценность, и отсюда возникли ассоциации с не очень развитыми умственными способностями человека .

Интересно отметить, что в системе овощной метафоры, описывающей ограниченные умственные способности человека, семантика “глупость” тесно связана с такими признаками, как “неуклюжесть”, “неповоротливость” (broccolo, carciofo, cetriolo, melone) и “бездарность” (carciofo, bietolone, finocchio) .

На наш взгляд, в основе таких характеристик базируются ассоциации с неровной, “неправильной” или округлой формой плодов .

При изображении умственной характеристики “глупость” группа итальянских фитонимов из ТГ “Наименования съедобных растений” составляет значительный количественный перевес над русской группой, в которой данная семантика затрагивает только некоторые из номинаций. В связи с этим очень актуальным становится вопрос о том, какими метафорами она восполняется в РЯ .

Если в ИЯ глупость ассоциируется с плодами сельского хозяйства, то в РЯ на наличие подобной характеристики указывает древесный материал, будто бы содержащийся в голове человека. Таким образом, в русской МКМ ограниченные умственные способности человека передаются преимущественно посредством “древесных” фитоморфизмов .

Названия деревьев. В наивном языковом сознании современного русского человека дерево и дуб ассоциируются с тупостью и бесчувственностью, а осина с глупостью. Дуб, обладая очень твердой корой, сравнивается с человеком, которому трудно что-то объяснить, «вбить» в его голову. Отсюда переносное значение производных дубовый ‘грубый, неуклюжий, тяжеловесный (дубовый язык, дубовый стиль, дубовые /т. е.

слишком жесткие, грубые/ ботинки, кожа)’ [Корнилов 2003: 245], дубак ‘глупый несообразительный человек’ [БСЖ 2000:

169], дубизм ‘тупость’ [БСЖ 2000: 170] и т.д .

В русском жаргоне названиями баобаб и бамбук называют ‘глупого человека, тупицу’ [СРА]; отсюда прил. бамбуковый ‘глупый, тупой, недогадливый’ [СРА]. Т.В. Леонтьева отмечает, что в данных вторичных номинациях метафора основывается не столько на “деревянности” (крепкая древесина), сколько на экзотичности и пустоте ствола [Леонтьева 2008: 128] .

Названия обрубков дерева. Данная группа имеет большой метафорический потенциал и, соответственно, обладает высокой продуктивностью в описании умственных качеств человека в РЯ .

Итак, лексемы болван, бревно, дубина, полено, чурбан, чурка и т.п., первично означающие необработанные куски дерева или деревянные изделия, служат основой для изображения глупого человека: ср. болван ‘тупица, дурак, неуч, невежа, оболтус’ [ТСУ], бревно ‘тупой, бесчувственный человек’ [ТСУ], чурбан ‘неповоротливый, тупой человек’ [ТСОШ] и т.д .

Глупого, бестолкового человека можно также охарактеризовать метафорой пень (отсюда выражение стоять как пень или пень пнем, т. е. ничего не понимая, неподвижно, бессмысленно). При этом фитометафора пень развивает возрастную характеристику “старый”. Ср. ciocco ‘чурка’ «о бесчувственном, глупом и плохо реагирующем человеке» [GRADIT] и ceppo ‘пень’ «о медлительном, медленно двигающемся или глупом человеке» [GRADIT] .

На наш взгляд, параллель между “древесной” метафорой и умственной неполноценностью человека объясняется комплексом таких признаков, как прочность и неподвижность древесины. Другого мнения придерживается В.В .

Глушкова, которая высказывает гипотезу о том, что именно такая тупая, примитивная форма необработанных кусков дерева способствует появлению переносных наименований глупого человека [Глушкова 1999: 238]. Возможно, на образование “древесных” метафор комплексно влияют все вышеуказанные характеристики древесины .

К семантике “глупость” подключается также фитоморфизм из ТГ “Названия ядовитых или сорных растений”. Общеизвестно, что название лопух развивает переносное значение «о глупом человеке, простаке (прост.)» [ТСШО]. Образная параллель с человеком и его умственной незамысловатостью обусловлена, по словам Т. Трояновой, отсутствием внешней изысканности растения [Троянова 2003:114]. В определенных ситуациях лопух может вызывать сочувственнопонимающее отношение к объекту оценки, маскируя, таким образом, негативную коннотацию: «Ему казалось, что тут не нужно особой прозорливости... а родители ничего не поняли. Впрочем, они были все-таки лопухи. Тут-то и объяснение. Замороченные своими делами, добрые, порядочные лопухи. Причем одного сорта оба» (Ю. Трифонов, Дом на набережной) [НКРЯ]. В данном примере, как отмечает Т.А. Трипольская, «“глупость”, т.е. непрактичность, неумение постоять за себя и др. явно относится говорящими скорее к положительным, чем отрицательным характеристикам личности» [Трипольская 1999:37] .

При изучении приведенных выше русских “древесных” метафор, воплощающих отрицательные интеллектуальные качества человека, высвечивается тесная связь невысокого ума с такими характеристиками, как нечуткость и бесчувственность (дуб, дубье, пень, бревно, чурка), упрямство дубина, дубье), и неповоротливость Данные свойства (дуб, (чурбан) .

семантически близки с глупостью, поскольку они также выражают неспособность к какому-либо восприятию или действию (к соображению, пониманию, покорности, легкому движению и др.) .

Нужно отметить, что в РЯ (и в ИЯ) плодотворной почвой для описания глупого (и упрямого, заносчивого, настырного) человека являются также зоонимы: ср. осел, козел, баран, индюк, дятел, корова, курица, овца и др .

Данное семантическое сближение между зоонимами и фитонимами, с одной стороны, позволяет установить некую связь между двумя группами, а с другой, выявить отличительные черты каждой из них. Например, если рассматривать мотивирующий признак, через который развивается семантика “глупость” и от которого возникают ассоциации с ограниченным интеллектом, то фитонимы и зоонимы сильно отличаются: первые, как мы видели, развивают свою семантику на основе внешних и осязательных характеристик объекта, а вторые – на основе сравнения с повадками и характером животных. Кроме того, в зооморфных метафорах низкие интеллектуальные качества соотносятся с такими характеристиками человека, как надменность (индюк), неопытность (щенок), неуклюжесть (корова), упрямство (баран, осел, ишак), а также гендерной информацией (бараном, ослом, козлом, ишаком, индюком, щенком называют мужчин, а курицей, коровой и овцой – женщин), возрастной (щенком называют обычно молодого человека) и др. [Ефремович 2012, Корнилов 2003; Солнцева 2004 и др.] .

Интересно отметить, что в обеих метафорических группах глупость связана и с упрямством (баран, осел, ишак, дуб, дубина, дубье). Различие заключается в том, насколько ярко выражен тот или иной признак: в фитоморфизмах сема “упрямый” факультативная, а в зооморфизмах – основная (в отличие от семы “глупый”, которая является вспомогательной) .

Близкие по семантике характеристики призваны отразить все возможные ситуации. Чем больше и детальнее характеристики какой-либо черты характера/внешности человека, там важнее этот аспект для номинаторов (говорящих) .

Поведенческие и морально-нравственные качества Фитонимы, как и зоонимы, служат базой для изображения внутреннего мира человека, его поведенческих или морально-нравственных качеств. В частности лексические единицы исследуемой нами ТГ интерпретируют как положительные качества характера, такие как “упорный” (крепкий орешек), так и (по большой части) негативные, часто обладающие диффузной общеоценочной семантикой: “ненадежный”, “подозрительный”, “нехороший”, “обладающий качествами, которые не нравятся говорящему” (редиска, фрукт), “язвительный” (перец), “вредный”, “негодный”, “плохой” (старый гриб, мухомор, поганка, фрукт, хрен) и др .

Упорство. Метафорическое выражение крепкий орешек употребляется по отношению к упорному, несговорчивому человеку, «к которому трудно найти подход» [ТСОШ]: «Но Станислав Иосифович – крепкий орешек, на компромиссы не пошел» (Форум: Обсуждение фильма «Доживем до понедельника») [НКРЯ] .

В ИЯ есть выражение с таким же смыслом, но в данном случае сравнение опирается на слово, не входящее в исследуемую нами ТГ, а именно osso duro ‘букв. крепкая кость’, ‘крепкий орешек’: «Sono un osso duro – dice di s, – e quando voglio qualcosa, lavoro e faccio di tutto per ottenerlo ‘Я – крепкий орешек, – говорит о себе – и когда хочу чего-то, делаю все для того, чтобы его получить»

[Repubblica] .

В основе русского и итальянского выражений лежит один и тот же признак, а именно “твердость” предмета: образ ореха, состоящего из твердой скорлупы, и кости, метафорически проецируется на человека, обладающего сильным характером и твердой волей .

Следует отметить, что в обеих лингвокультурах упорство и упрямство традиционно соотносится с миром животных: осел, баран, бык и др. в РЯ и – mulo ‘мул’ в ИЯ .

Однако различие между выявленными зооморфизмами и метафорой крепкий орешек (и его итальянским аналогом) существенно. Осел, баран, бык употребляются для характеристики человека, проявляющего неоправданное упорство: «Я пытался растолковать ему, что бурнус в стране, где средняя годовая температура + 25°, будет вызывать лишь улыбку сочувствия, что арабской музыки и так будет вдоволь, еще оглохнем, а для шахмат вряд ли найдется время. Но нет, он упрям как осел! Он не верит, что сейчас в Рабате +28°, арабские песни ему нужны «для настроя», а в шахматы он будет играть на пляже» (М. Гиголашвили, Красный озноб Тингитаны: Записки о Марокко) [НКРЯ]; «Quella ragazzina mi fa impazzire, testarda come un mulo, non mi obbedisce mai ‘эта девочка сводит меня с ума, она упряма как мул, никогда меня не слушает» (M. Lugli) [Repubblica]. Русский контекст показывает, что в РЯ иногда “осел” настолько упрям, что выставляет себя вдобавок глупым. Итак, в зооморфных метафорах отрицательная коннотация вполне ощутима .

Наоборот, в семантике выражения “крепкий орешек” негативная оценка отсутствует. Речь идет о волевом, решительном, несговорчивом человеке с твердыми принципами и убеждениями [СРПМ: 210]. Крепкий орешек упорен, но не глуп, хорошо знает свое дело и не поддается влиянию других .

Ненадежность. В уголовной лексике слово редиска обозначает «двуличного, лживого, ненадежного человека» [Коровашко 2015: 194]. По одной из версий переносное значение связано с тем, что В.И. Ленин употребил данную метафору по отношению к Л.Д. Троцкому, которого подозревал в не слишком глубокой преданности делу партии. Как известно, Троцкого награждали и куда менее лестными эпитетами, но Ленин именно с редиской его сравнил, намекнув на его приверженность красному, идеям революции снаружи и белую внутренность сторонника самодержавия [Там же] .

Такая диффузная отрицательная характеристика закрепилась в разговорной речи благодаря крылатой фразе из кинофильма “Джентльмены удачи” (1971 г., реж. А. Серый): «Редиска – нехороший человек» [БСЖ: 506]. Теперь метафора используется не только в уголовной среде, но и в живой коммуникации, как показывает контекстуальный анализ: «Конечно, судья-редиска, но комментаторы все-таки имеют обыкновение перегибать палку (Хоккей-2 форум, 2005)»[НКРЯ] .

Итак, редиской называют человека, который, своими поступками, неверными с точки зрения говорящего, вызывает неодобрение .

Подозрительность. Негативные коннотации несет в себе также слово фрукт, которым, по словарным данным, обозначают человека с отрицательными качествами [МАС]: «Вот так фрукт, – произнес Борейко, все еще загораживая двери. – Сам украл, а других платить заставил» (Степанов, Порт-Артур) [МАС] .

Слово появилось в России во времена Петра Первого. Поскольку ко всем новшествам Петра, в том числе и к заморским фруктам, люди относились с недоверием, о подозрительном (и ненадежном) человеке стали говорить фрукт .

Это просторечно-презрительное значение усилилось в выражении “тот еще фрукт”: «– Эта Рексова бабка не так проста, как прикидывается. Она тот еще фрукт. Я думал, тебе не повредила бы моя помощь, раз уж ты вступил с ней в конфликт» (М. Петросян, Дом, в котором) [НКРЯ] .

Фруктом можно также назвать незнакомого человека, от которого непонятно чего ожидать (в выражении “что это за фрукт”): «– Вы еще не знаете, дружище, что это за фрукт! – И потом у меня к нему еще масса вопросов! (С .

Осипов, Страсти по Фоме) [НКРЯ]». В данном значении негативные коннотации отсутствуют .

Язвительность. Вкусовая горечь и острота плодов перца связывается с такими качествами человека, как язвительность в РЯ и живость в ИЯ .

Итак, в РЯ перцем называют колкого, язвительного человека: «[Степан Григорьевич Баркалов, муж] Да невозможно! Видите, какой она перец. Живем в одном доме, нельзя же не встречаться и не разговаривать… с ней пошутишь, а она огрызается» (А.Н. Островский, П.М. Невежин, Блажь) [НКРЯ]. Иногда происходит смягчения отрицательной коннотации и слово перец обозначает лишь насмешливого человека, шутника: «Дак ведь бог создал человека, а рогов на строгалку не посадил. Вот я и строгаю, – живо возразил Фомич. Федор Иванович опять громко захохотал, за ним все остальные. – А ты, Кузькин, перец! Тебя бы в денщики к старому генералу…Анекдоты рассказывать» (Б. Можаев, Живой) [НКРЯ] .

Контекстный анализ показал, что слово перец в данном метафорическом значении употребляется редко.

Более частнотно оно используется в качестве жаргонного обозначения парня или немолодого мужчины (старый перец):

«Дорогой Бырым, я бы открыла, но боюсь, это не доставит вам удовольствия, кроме того, меня уже ждет один старый перец с импрессионистами. А импрессионисты, батенька, это что-то на манер схемы массового ДТП, уж выто должны меня понять…» (Т. Соломатина, Акушер-ХА! Байки) [НКРЯ]. В данном значении метафора не содержит указания на характер человека .

В обоих языках образная ассоциация “острый – язвительный” повлияла также на развитие вторичного значения у зоонимов ехидна/vipera (“о человеке злом, язвительном”), змея/serpente (“коварный, ехидный, злой человек”) оса/vespa (“о злом, остром на язык, обижающем других людей, язвительном человеке”) и еж (“о том, кто язвительно отвечает на злое замечание, критику”), [Мусси 2014;

Солнцева 2003; Троянова 2003:80] .

У зооморфных метафор проявляется усиление негативной оценки, что обусловлено актуализацией в ЛЗ других сем, таких как “злой”, “коварный” и др., которые отсутствуют в семантике слова “перец” .

Сравнении с иными ТГ позволяет выяснить, что ассоциация признака “острый” с “язвительностью” обусловлена метафорическим переосмыслением различных свойств или признаков, свойственных растению или животному: у перца ассоциация возникает на основе острого вкуса плода (кайенского/острого перца), у змеи и ехидны – на основе яда, содержащего в их железах, у ежа – на основе колючек, используемых им для защиты, у осы – на основе жала, которым насекомое ранит .

Сравнение с ИЯ показывает, что острота перца может вызывать и положительные ассоциации, которые нашли свою конкретизацию в словообразовательной метафоре peperino (от pepe ‘перец’) «fam. – Bambino, ragazzo (con uso scherz. anche adulto), vivace, pieno di brio ‘ (фам.) – очень непоседливый и оживленный ребенок, юноша (шутл. и взрослый человек)’»

[TRECCANI]: «Posso sbagliarmi ma ho l' impressione che, da piccola, sia stata un peperino, cio una bambina molto, ma molto vivace ‘Могу ошибаться, но мне кажется, что в детстве она была живчиком, т.е. очень, очень живая девочка’»

[PEC]. Здесь оценка значения вполне положительная .

Вредность, подлость. В описании данного фрагмента ЯКМ русские грибные номинации очень продуктивны и процесс метафоризации охватывает как съедобные, так и ядовитые грибы. Итак, метафорические значения слов сморчок, мухомор, поганка и гриб (старый) содержат в себе негативную оценку, связанную не только с физическими, но и с поведенческими и моральными качествами .

Метафора сморчок отображает как внешние, так и внутренние характеристики человека: если первые (слабость, старость, дряхлость, сморщенность, невзрачность) зафиксированы в словарях (см. 2.6.1.1), то поведенческие или моральные выявляются только при контекстном анализе .

Итак, сморчком называют жалкого человека («Рядом с нами бегает и суетится с утра до ночи какой-нибудь несчастный сморчок “из благородных”, Иван Фомич Суриков, – в нашем доме, над нами живет, – вечно с продранными локтями, с обсыпавшимися пуговицами, у разных людей на посылках, по чьим-нибудь поручениям, да еще с утра до ночи» (Ф.М. Достоевский, Братья Карамазовы) [НКРЯ]), трусливого («– Трупы, что! – Я не могу!.. Я боюсь! – Сморчок! Ладно, иди! И чтоб ни слова!.. И глаз не спускай с него!» (С. Осипов, Страсти по Фоме, Книга первая, Изгой) [НКРЯ]), обывателя в отрицательном смысле («Часто он думал про себя: «Она заедает мою жизнь, я пошлею, глупею, я растворился в дурацкой добродетели; кончится тем, что я женюсь на ней, поступлю в акциз, или в сиротский суд, или в педагоги, буду брать взятки, сплетничать и сделаюсь провинциальным гнусным сморчком» (А.И. Куприн, Яма) [НКРЯ]), или человека, на которого относится с презрением («Бригадир на него только глазами сверкнул .

– Свое дело знай, сморчок! Таскай кирпичи!» (А. Солженицын, Один день Ивана Денисовича) [НКРЯ]). В последнем контексте семы, описывающие внешнее и внутреннее состояние, уходят на периферию, и на первый план выступает подчиненное положение человека и, конечно, презрительная оценка по отношению к нему .

Таким образом, можно говорить об активном развитии данной фитометафоры .

В РЯ метафорическим выражением старый гриб называют не только старого, но и вредного, придирчивого человека: «6 мая последняя (третья) попытка сдать вождение. И снова старый гриб меня заваливает. Друзья успокаивают тем, что здесь и по 20 раз сдают» (А. Бовин, Пять лет среди евреев и мидовцев, или Израиль из окна российского посольства) [НКРЯ]. В данном текстовом фрагменте выражение имеет ярко негативную коннотацию. Таким образом, основанием оценки является скорее не старость, а многообразие негативных морально-нравственных качеств человека (подобное характерно для многих русских метафор, отражающих внешние признаки человека: дылда, детина и др.) .

Семы “вредный”, “негодный”, а также “язвительный”, “ядовитый” наиболее ярко выражены в грибной фитометафоре мухомор, при помощи которой, по данным словарей разных типов, обозначают «дряхлого человека» [МАС], «старика, зануду» [СРС], а также «скучного, неприятного человека» [СРА]. В сленге мухомор используется для пренебрежительного обозначения наркомана, употребляющего галлюциногены [УДПТСМ], также может функционировать в качестве бранного слова [СТСРЯЕ]. В основе данных переносных значений гриба лежат такие свойства мухомора, как «быть ядовитым» и «вызывать галлюцинации». Ядовитость гриба и, следовательно, его вредные свойства отражаются также в ВФ первичного наименования гриба (от мух и морить – свойства экстракта данного гриба убивать насекомых). С этим же признаком связана антроморфная метафора, актуализирующая моральные качества человека .

Таким образом, мухомором можно назвать неприятного, противного («Я сама терпеть не могу, когда этакий мухомор вдруг вздумает давать волю рукам и лезть целоваться …» (А.В. Амфитеатров, М. Лусьева) [НКРЯ]), а также хитрого человека, причиняющего вред другому («А все равно он не так прост, как хочет казаться. Очень даже себе на уме, старый мухомор. Мастер наводить тень на плетень» (С. Гандлевский, НРБЗ) [НКРЯ]). Сема “старый” является факультативной .

Ядовитость гриба поганка (бледная) является поводом для семантического развития слова, в результате которого лексема употребляется по отношению к подлому и вредному человеку. Здесь также происходит соотнесение ВФ названия гриба и мотивировки метафорического значения: гриб поганый, вредный.

Итак, поганкой может быть назван негодяй, подлец, непорядочный человек, например:

«А вот то, что беременная, понимаешь, всего 4 тыщи получает – это она зараза такая. И забеременеть она, поганка, хотела аж два года как (от святого Духа, наверное, брат тут ну совершенно ни при чем). Да еще, понимаешь, вяжет, гулять не ходит и в семейных беседах неактивно участвует. Не удивительно при отношении «ууу, на наш достаток поразилась» (Женщина + мужчина: Бракфорум) .

Однако данная метафора является многоплановой семантической единицей, служащей для образной интерпретации как внутренних, так и внешних характеристик человека: поганкой может быть назван человек с бледной кожей – основой переноса является цвет гриба (недаром он называется бледной поганкой) .

Причины бледности кожи могут быть разными (незагорелая кожа или нездоровый вид человека): «И вот сейчас, т.е. послезавтра надо надеть супер открытое платье, а я как бледная поганка: на солярий времени нету» (Красота, здоровье, отдых: Косметика и парфюм – форум); «Бледная поганка – это из-за того, что я просиживал целые дня радиосхемами, которые безуспешно паял – от этого, конечно, портился цвет лица» (Ю. Нечипоренко, Шпак) [НКРЯ]. В данном случае отрицательная оценка уходит, и актуализируются коннотации, связанные только с внешностью человека, в частности с цветом кожи .

При сопоставлении выяснилось, что грибная “тема”, актуальная для интерпретации характеристики человека в РЯ, оказывается в ИЯ “невостребованной”. К данному выводу приводят анализ лексикографического материала и результаты психолингвистического эксперимента №1, проведенного с итальянскими респондентами. Эксперимент, с одной стороны, показывает, что на слово-стимул fungo ‘гриб’ самыми частотными реакциями у итальянских информантов являются: bosco ‘лес’ (25 реакций), risotto ‘ризотто’ (13), umidit ‘влажность’ (8), velenoso ‘ядовитый’ (8), cappello ‘шапка’ (7), spuntare come funghi ‘расти как грибы’ (7), autunno ‘осень’ (6), atomico ‘атомний’ (5), casa ‘дом’ (3) и др. Мы предлагали информантам работать только с гиперонимом fungo, поскольку названия грибов, таких как spugnola ‘сморчок’, boleto ‘боровик’, ovolo malefico ‘мухомор’, tignosa verdognola ‘бледная поганка’ и т.д. неизвестны большинству носителей ИЯ. С другой стороны он показывает, что те антропоморфные характеристики, ассоциируемые русскими с грибными номинациями (сморчок, мухомор, боровик, поканка), итальянские информанты приписывают разнородным классам объектов. Например, малорослого, сморщенного и невзрачного человека итальянские респонденты называют strega ‘ведьмой’ (9 реакций), nano ‘карликом’ (8), gnomo ‘гномом’ (7), vecchietto ‘стариком’ (5), vecchietta ‘старухой’ (5), mostriciattolo ‘уродцем’ (4), prugna secca ‘сухой сливой’ (3) и т.д.; неприятного, противного – strega ‘ведьмой’ (8), mosca ‘мухой’ (3), serpente ‘змеей’ (3), vipera ‘гадюкой’ (4), scarafaggio ‘тараканом’ (3), ragno ‘пауком’ (2), zanzara ‘комаром’ (2), maiale ‘свиньей’ (2), mostro ‘монстром’ (2), politico ‘политиком’ (2), zingara ‘цыганкой’ (2) и др.; вредного и подлого – serpente, serpe ‘змеей’ (12), iena ‘гиеной’ (9), avvoltoio ‘черным грифом’ (6), cattivo ‘плохим человеком’ (3), cadavere ‘трупом’ (2), parassita ‘паразитом’ (2), sanguisuga ‘пиявкой’ (2), delinquente ‘преступником’ (2), zizzania ‘плевелом’ (1), pianta rampicante ‘вьющимся растением’ (1) и др. Результаты эксперимента, представленные полностью в приложении №6, позволяют прийти к выводу, что выдвинутая нами гипотеза об отсутствии метафорического потенциала у итальянских грибных номинаций (в интерпретации характеристик человека) подтверждается и что для передачи русских (комплексных и многоплановых) грибных метафор нет единого, общепринятого эквивалентного слова в ИЯ .

В обоих языках в метафорическом описании негативных поведенческих и моральных качеств человека среди компонентов растительного мира существенную роль играют сорные растения, что обусловлено ассоциациями, вызванными их вредными свойствами. Итак, в процессе семантической деривации в ЛЗ номинаций конкретизируются такие человеческие характеристики, как “вредный” (в РЯ сорняк, чертополох, крапива, в ИЯ ortica ‘крапива’, malerba ‘сорняк’), “доставляющий огорчения, боль” (полынь), а также “прилипчивый, надоедливый” (в РЯ репей, репейник, чертополох, в ИЯ lappola ‘репей’) .

Семантический компонент “назойливость” обнаруживается также в переносных значениях итальянских фитонимов prezzemolo ‘петрушка’ и broccolo ‘брокколи’ (из нашей ТГ). Итак, в ИЯ prezzemolo называют «вездесущего, всюду влезающего человека» [DISC] и поэтому порой назойливого (петрушка широко используется в приготовлении самых различных блюд), в то время как broccolo – «мужчину, который слывет настойчивым поклонником, обожателем» [GRADIT], отсюда глагольный дериват broccolare ‘атаковать, приставать’ (происхождение переноса пока неизвестно) .

Следует напомнить, что в РЯ и ИЯ семантика “надоедливый”, “назойливый” шире представлена энтомонимами, которые порождают переносное значение на основе «сем ‘повторяемость’, ‘постоянство, однообразие звука, издаваемого насекомым’: муха (mosca) – «невыносимый, надоедливый человек»; комар (zanzara) – «надоедливый, назойливый человек» [Мусси 2014: 136]. В ИЯ для изображения надоедливого, скучного человека в сравнительных оборотах употребляются также слова vespa ‘оса’ («скучный и надоедливый человек»

[GRADIT]) и pulce ‘блоха’ («очень скучный человек» [GRADIT]). Самым близким по смыслу к русским выражениям, как свидетельствуют переводные словари, является фразеологизм, содержащий как раз фитоним: «noioso come una pulce ‘он надоел хуже горькой редьки’» [Lingvo] .

Интересно отметить, что в РЯ, в отличие от ИЯ, фитонимическая ТГ “Названия цветов” также является источником формирования метафорических значений, обозначающих человека с не очень положительными поведенческими или моральными качествами. Например, мимоза (разг.) называют обидчивого человека, «недотрогу» [ТСОШ] (из-за свертывания листьев при прикосновении), подснежник – застенчивого, скрытного [НКРЯ] (цветок растет под снегом, в скрытом месте), камелия (евф. устар.) – женщину легкого поведения (по роману Дюма-сына А. «Дама с камелиями» 1848 г.) .

При описании поведенческих и морально-нравственных качеств внимание фитоморфизмов исследуемой нами ТГ в большей степени обращается на отрицательные качества, чем на положительные. В РЯ грибная группа (в которую мы включили и ядовитые грибы) является самой актуальной среди метафоры нашей ТГ. Грибные метафоры подвергаются процессу семного варьирования, в результате которого мы получаем сложные, многокомпонентные метафоры, которые не имеют аналогов в ИЯ (лексическая и семантическая лакуна) .

По сравнению с фитоморфизмами зооморфизмы (в них включаем и энтоморфизмы) охватывают гораздо более широкий спектр характеристик (как отрицательных, так и положительных) внутреннего состояния человека, что объясняется особенностями поведения, различных повадок, привычек животного, которые говорящий ассоциирует со свойствами человека. Сравнение с зооморфизмами позволяло убедиться не только в доминировании последних над фитоморизмами в изображении данного фрагмента действительности, но и уточнить смысловые оттенки ЛЗ исследуемых нами единиц, как в случае “крепкий орешек” и “перец”. В некоторых случаях они могут быть близки по значению к фитоморфизмами: репейник, репей, муха, комар .

2.6.2. Неантропоморфные метафоры

При анализе антропоморфной метафоры выяснилось, что признаки, лежащие в основе переносных значений изучаемых слов, опираются как на реальные физические характеристики объекта сравнения (круглый, крепкий, красный, свежий и др.), так и на результат вторичных ассоциаций (твердый – упрямый, пустой – глупый, сладкий – привлекательный и т.д.) .

В основе метафорической модели “съедобные растения неантропоморфные метафоры” лежит тот же семантический процесс:

предметные метафоры образуются от первичных ассоциаций при актуализации смыслового компонента ‘внешний вид’ (форма, размер, и цвет), в то время как абстрактные метафоры формируются по большому счету на основе вторичных ассоциаций, вызываемых в основном теми или иными признаками плодов (в нашем случае они связаны с визуальными, вкусовыми и тактильными ощущениями) .

2.6.2.1. Предметные метафоры

При рассмотрении метафоры ТГ “Наименования съедобных растений” выяснилось, что номинации плодов в метафорических значениях могут выражать характеристики и качества не только человека, но и предметного мира .

Предметные метафоры характерны для фитонимических номинаций в отличие от зоонимов (за исключением энтонимов [см. Мусси 2014]). В частности процессу метафоризации, в результате которого образуется данный тип метафор, подвергается исследуемая нами ТГ (а также соседняя группа “Наименования частей растения”), что еще раз подтверждает важность этой ТГ в освоении мира и значительный метафорический потенциал этой лексики .

На наш взгляд, наблюдаемая нами тенденция к расширению метафорического фитословаря объясняется тем, что овощи, фрукты, орехи, зерновые культуры, ягоды и грибы отличаются преимущественно своими визуальными характеристиками, которым принято уподоблять любой артефакт .

Определенный контраст фитометафорам составляют зооморфизмы:

образованные от них предметные метафоры можно пересчитать по пальцам. Они являются многомерными характеристиками человека: поведения, движения, говорения, интеллектуального уровня, внешнего вида и др .

В случаях с фитометафорами данной группы в процессе метафоризации самыми существенными являются следующие признаки: форма (круглый, вытянутый, грушевидный, грибовидный и т.д.), размер (маленький) и цвет (зеленый, желтый и др.). Эти признаки могут актуализироваться одновременно в одной метафорической номинации .

На основе данных характеристик происходит переосмысление ЛЗ фитонимических единиц следующих лексических категорий: овощи (маслина, лук, огурец, капуста, морковка, cipolla, carota,), фрукты (груша, яблоко, банан, лимон, pera, pomo, banana, ananas), орехи (миндаль, грецкий орех, mandorla, castagna), зерновые культуры (горох, зерно, чечевица, fagiolo, grano, lenticchia), грибы (гриб) и ягоды (ягод, bacca) .

Среди них выделяются наименования, формирующие одинаковые, пересекающиеся метафорические значения в русском и итальянском языках .

Например, в обоих языках лексемой груша называют изделия и приспособления, имеющие грушевидную форму (резиновая груша/ peretta di gomma ‘спринцовка’, боксерская груша/ pera da boxe ‘боксерский мешок’ и др.); словом гриб – грибовидное облако, возникающее после ядерного взрыва (атомный гриб/ fungo atomico), бананом – надувной матрас и др .

Естественно, в некоторых случаях речь идет о кальках или заимствованиях (с французского, итальянского и др. языков): ср. в горох/в горошек, брюкиморковки, брюки-бананы, юбка-тюльпан и др. Общеизвестно, что Франция и Италия являются столицами моды и, следовательно, служат площадкой для изобретения не только новых форм одежды, но и нового словаря моды, который распространился по всему миру .

Однако яркость визуальных признаков не гарантирует единообразия в процессе метафоризации в двух языках. Осмысление фитонимов в метафорическом значении происходит в рамках самых разных контекстов или сфер деятельности человека, иными словами, эта лексика становится донором для образования вторичных номинаций как в бытовой сфере (одежда, узоры, пища, транспортные средства, денежные средства и др.), так и в научно-технической .

Именно по этим сферам мы распределили наш материал:

Одежда. В обеих ЯКМ для описания различных моделей одежды, прежде всего юбок и брюк, часто происходит обращение к предметам, имеющим сходную форму (юбка-карандаш, брюки-сигареты, дудочки, трубочки и пр.), среди которых и фитонимы, например: банан (юбка-банан ‘вид юбки из разноцветных клиньев, по форме напоминающая банан’, брюки-бананы ‘раздутые укороченные брюки, суженные резинками книзу’) и морковь (брюки-морковки ‘свободные у бедер брюки, плавно сужающиеся к щиколотке); ср. также в ИЯ pantaloni a carota ‘брюки в виде морковки’. В качестве объекта сравнения используется также цветок тюльпана: юбка-тюльпан/gonna a tulipano (по форме напоминает перевернутую чашечку цветка тюльпан) .

Узоры, орнаменты, ткани. В РЯ фитоним горох (в горошек) приобрел значение «узор в виде кругов на однотонной ткани или какой-либо поверхности»

[Боровкова 2014:24], огурец (в турецкий огурец) – «орнамент, представляющий собой различные вариации основного рисунка, похожего на вытянутый в разные стороны огурец» [Там же] (орнамент также назван пейсли или бута), и капуста – «рисунок на военной офицерской фуражке советского образца, будто состоящий из нескольких слоев, листьев, как кочан капусты» [Там же]. Кроме того, в РЯ (а также в ИЯ) цветочные рисунки, узоры очень популярны: в розочку, в цветочек, мильфлер, королевская лилия (гербовая фигура) и т.д.; ср. a fiori, millefiori и т.д .

В ИЯ для описания круглых крапинок, изображаемых на ткани, используется галлицизм a pois ‘в горох’, в то время как для орнамента “турецкий огурец” употребляется лишь англицизм “пейсли” (в честь шотландского города, который стал центром производства дешевых тканей с таким орнаментом в Западной Европе) .

Пища. В РЯ характеристики съедобных плодов почти не вызывают ассоциации с едой: миндалевидное печенье называют орешками, а грибовидное – грибочками (магазинные названия), мягкое шоколадное пирожное – картошкой .

Однако вкусовая характеристика травы (фитоним из соседней ТГ) является основой для формирования нового значения ‘безвкусная пища’ [Ефимович 2012:

215]. Также сходство по форме с опавшими ветвями деревьев послужило основой для обозначения кондитерского изделия хворост [МАС] .

В ИЯ форме того или иного плода уподобляются разные пищевые продукты: funghetto ‘грибок’ «небольшой десерт в форме гриба, заполненный кремом, особенно шоколадным» [GRADIT], banana ‘банан’ – «булочка удлиненной формы» [Там же] и др. Интересно отметить, что в основе переосмысления итальянских и русских фитонимических единиц (за исключением слова трава) лежат не вкусовые, а лишь визуальные образы .

Транспортные средства (и их части). Фитонимом банан называют лодку для аттракциона (в обоих языках), а в РЯ также запасное колесо типа «докатка», обычно желтого цвета [НКРЯ]. Кроме того, кукурузниками называют советские самолеты сельскохозяйственной авиации (они использовались для сельхозработ, в частности опыляли кукурузные поля) .

В данной конкретной сфере подключаются русские и итальянские наименования энтонимов: букашка, жук ‘маленький автомобиль’, стрекоза ‘вертолет’, ape ‘букв. пчела’, ‘перен. мини-грузовик’, vespa ‘букв. оса’, ‘перенос .

вид мотоскутера’, maggiolino ‘букв. майский жук’, ‘перенос. жук "фольксваген"’ [см. Мусси 2014: 183] .

Денежные средства. В жаргоне деньги называют капуста («Я сегодня при капусте – у меня есть деньги» [СРА]; отсюда выражение рубить капусту «жарг .

угол. много зарабатывать» [СРПМ: 152]), а также зелень (обозначение долларовой валюты [Ефимович 2012: 215]); ср. в итальянском жаргоне фитонимы banane ‘букв. бананы’, ‘перен. деньги’ и grana ‘букв. зерно, крупинка’, ‘перен. деньги, бабки’. Фитоним banane (во мн. ч.), по словарю TRECCANI, используется шутливо («sono le banane che mi mancano ‘бананов (денег) не хватает’; dove le troviamo le banane? ‘где мы найдем бананы (деньги)?’» [TRECCANI]), и слово приобрело такое значение для образного использования выражения buccia di banana ‘кожура от банана’, т.е. «более или менее серьезная неожиданность, которая причиняет вред, вызывает потерю» [TRECCANI]. Происхождение переносного значения слова grana точно не установлено: согласно словарю TRECCANI, слово, возможно, происходит от grano (мн.ч. le grana), которое в древности обозначало неаполитанскую и сицилийскую монету, а сейчас используется в разговорной речи для обозначения определенной суммы монет, банкнот: pieno di grana ‘он полон зерен’, ‘он богатый’ [TRECCANI] .

Для обозначения незначительного количества денег используются фитонимы семечки и ‘орешки’: дело не только в noccioline «Тут антиникотиновых жвачках и пластырях, этот рынок не более чем на 20 млрд долларов в год – семечки» (Дмитрий Косырев, Бездымное подражание) [НКРЯ];

«E per girare un buon horror ti assicuro che cifre come 700-800 mila dollari sono noccioline. ‘Уверяю тебя, чтобы снять хороший хоррор, сумма в 700-800 тысяч долларов – орешки’» (Rob Zombie e Kevin Smith, la strana coppia: Ma i soldi per l'horror mancano sempre, Filippo Brunamonti). В данном случае происходит конкретизация более обширного значения ‘о чем-либо незначительном’ (см .

подробнее в следующем параграфе). Кроме того, в РЯ мелкие деньги называют овес [Дементьева 2012: 113] .

Вооружение: Номинации фруктов и овощей активно используются для обозначения оружия или его частей.

Механизм метафоризации основан на сходстве круглой формы и маленького размера плодов и объектов номинации:

граната, лимонка (стертые метафоры), а также в уголовном жаргоне маслина ‘пуля’ (получать/ получить маслину. «Жарг. угол. Быть убитым, застреленным»

[БСРП]), бананчики и орехи «патроны, пуля» [БСРЖ], а также горох «патроны»

[Дементьева 2012: 112]; ср. итальянские ananas ‘букв. ананас’, ‘ручная граната, лимонка’, granata ‘граната’, ghianda ‘жёлудь’, ‘свенцовая пуля’ .

Кроме того, к данной сфере присоединяются единицы других подгрупп, например, ствол ‘часть огнестрельного оружия’, пенек ‘часть ствола огнестрельного оружия’, а также canna ‘букв. тростник’, ‘ствол оружия’ .

Сооружение (и его части). Легкую постройку в форме зонта для защиты от солнца, дождя называют грибок (грибок на детской площадке). Также в обеих странах церковный купол круглой формы называют луковицей .

Устройство (и его части). В данной группе отсутствуют русские номинации съедобных плодов. Однако данный контекст обусловливает переосмысление фитонимов из других подгрупп растений: ствол ‘пожарный ствол’ (устройство для формирования струи воды или пены и направления в зону горения), стебель ‘название различных частей устройств, имеющих вид стержня, трубки (стебель пера)’, розетка (от франц. rosette ‘розочка’, в ботанике – расположение листьев растения) ‘устройство для присоединения электроприборов к сети’ и др.; ср. banana ‘банан’ ‘соединительный штырек’. Метафорическое значение образовано на основе внешнего сходства плода или части растения с называемым объектом. А также переосмысляется ЛЗ некоторых энтонимов и, хотя реже, зоонимов: жучок ‘подслушивающее устройство’, pulce ‘букв. блоха’, ‘незаметное, подслушивающее устройство’ и cimice ‘букв. хлоп’, ‘жучок’ (мотивация данных метафорических номинаций заключается в том, что насекомые очень малы и бесшумны), cicalino ‘уменьш. от cicala ‘цикада’, ‘перен .

электроакустическое сигнальное устройство’ (значение формировалось на основе сходства между издаваемым насекомым звуком и сигналом электрического звонка) [см. Мусси 2014], а также лебедка ‘устройство для подъема грузов и тяжестей’ (устройство так названо «по форме рукояти ворота, похожей на лебяжью шею» [Шанский], кроме того, стопор лебедки можно назвать еще стопорная собачка из-за того, что она «кусает») .

Изделия общего употребления. Данная группа включает в себя различные объекты, которые напоминают форму того или иного плода: словом груша можно назвать любой предмет грушевидной формы (груша микрофона, груша клаксона, резиновая груша, боксерская груша и т.д.), словом яблочко – центр мишени в виде черного кружка (отсюда выражение попасть в яблочко, которое, в свою очередь, развивает переносное значение «точно, правильно угадать, сказать» [ТСШО]), лексемами горох, зерно – мелкие, шарообразные предметы (мелкая картошка [Ефимович 2012: 222], конфетки [НКРЯ]), фитоним bacca ‘ягода’ – самоцвет, жемчужное зерно, словом луковица – круглые предметы (карманные часы) и др .

В ИЯ словом cipolla ‘лук’ называют изделия круглой формы (карманные часы, носик лейки, горелка и корпус керосиновой лампы), фитоним pomo ‘устар .

яблоко’ – также круглые объекты (круглая рукоятка, набалдашник), fava ‘букв .

боб’, ‘белый или черный шарик, использовавшийся во время голосования, изначально настоящий боб’ (c течением времени слово стало обозначать сам голос: отсюда устаревшее выражение mettere alle fave ‘ставить на голосование’ [Lingvo]) и др .

Фитонимы могут быть использованы также для обозначения или описания объектов, привязанных к специфической сфере человеческой деятельности (технический язык) .

Существует специальная анатомическая лексика, связанная с растениями (глазное яблоко, адамово яблоко, миндалина, ягодица, луковица волоса и pomo d’Adamo ‘адамово яблоко’, bulbo oculare ‘глазное яблоко’, bulbo del capello ‘луковица волоса’). Об этом подробнее написано в предыдущем параграфе .

Такой же процесс метафоризации охватывает и другие техникоспецифические сферы .

В ботанике по сходству с формой и маленьким размером чечевицы и слово чечевичка, и его итальянское соответствие lenticella (уменьш. к lenticchia ‘чечевица’) приобрели специфическое значение для обозначения «образования на покровной ткани растения, служащего для газообмена» [МАС] .

В ИЯ от слова cipolla ‘лук’ образуются специальный термин cipollatura и связанное с ним прилагательное cipolloso. Cipollatura ‘отлуп’ на техническом языке обозначает «порок древесины, которая легко отслаивается в соответствии с годичными слоями роста» [GRADIT] и, следовательно, прилагательное cipolloso ‘с отлупом’ относится к древесине, проявляющей этот порок. Данное уподобление c деревом происходит, потому что оно отслаивается как лук .

Кроме того, в минералогии и геологии от слова cipolla также образуются термины cipollino 'циполин' «ценный сорт серпентина или хлорита светлого цвета с тонкими серыми или зеленоватыми прожилками, расположенными так, что это способствует его разделению на чешуйки» [GRADIT] и cipollaccio «камень зеленого и желтого цвета, с черными пятнами четырехугольной формы, используемый для производства покрытия для полов, колон, столешниц и т.п.»

[GRADIT]. Специфическая многослойная структура лука, находящаяся в основе словообразовательного и метафорического процесса, объединяет все эти термины .

В этой же области слово carota ‘морковь’ употребляется для обозначения «образца горной породы или отложения, имеющего цилиндрическую форму и извлеченного из недр посредством каротажа» [GRADIT]. Термин carota образовался на основе сходства цилиндрической формы образца породы с формой морковки. С этим семантическим сдвигом связано образование таких слов, как глагол carotare ‘отбирать керн’ и, соответственно, существительные carotaggio или carotatuta ‘каротаж’ «взятие образца горной породы из недр в целях исследования ее химических и физических характеристик | расшир., прямой анализ недр, проводимый посредством зондирования и взятия образцов»

[GRADIT] .

В РЯ в этой же специфической сфере используется фитоним миндалина, который обозначает маленькую жеоду, т.е. «пустоту миндалевидной формы в некоторых породах, заполненную минералами» [МАС]. В ИЯ языке используется технический термин geode ‘жеода’ .

В области физики на основании такой же мотивировки в РЯ словом чечевица стали называть оптическую линзу, хотя название устарелое, как указано в МАС .

Предметные метафоры характерны для обоих языков. Они используются не только в разных сферах жизни человека (мода, питание, оружие и т.д.), но и в разных типах коммуникации (от жаргонного до научного языка) .

В группе русских предметных метафор наблюдается преобладание номинаций вооружения, денежных средств и изделий общего употребления .

Некоторые из них являются стертыми (лимонка, граната, яблочко и др.). Во многих случаях, безусловно, прослеживается связь с внутренней формой, так как нам понятно, почему ручная бомба называется лимонкой, а центр мишени – яблочком .

Кроме того, внутреннее сопоставление позволило нам выявить следующее:

среди всех фитонимов группа съедобных растений (наряду с номинациями частей растения) больше всех подвергается процессу семантической деривации, в результате которого формируется предметная метафора. Другие группы (“Названия деревьев”, “Названия обрубков дерева”, “Названия ядовитых или сорных растений” и др.) активно не участвуют в описании данного фрагмента действительности (предметный мир) .

Сравнение с зоонимами, вернее с энтонимами, позволило нам выявить не только количественное, но и качественное различие. В деривационном акте переосмысление ЛЗ фитонимов происходит в основном за счет актуализации дифференциального признака ‘форма’ производного значения, а также ‘размера’ .

У энтонимов актуализируются и другие характеристики, например, особенности движения (неслучайно некоторые из них используются для обозначения того или иного вида транспорта) и издаваемые звуки .

При внешнем сопоставлении наблюдается следующее: анализ русской и итальянской наивных картин мира позволяет утверждать, что в общих чертах процессы метафоризации двух языков совпадают. При рассмотрении научной картины мира наблюдается перевес фитонимов (исследуемой ТГ) в ИЯ (за исключением равномерной в двух языках анатомической и вполне соотносимой лексики, которую мы, однако, посчитали группой антропоморфных, а не предметных метафор). Количественное различие обусловлено присутствием в ИЯ словообразовательных метафор (cipollatura, cipollino, cipollaccio, carotare, Этот сложный процесс семантической и carotaggio, carotatura) .

словообразовательной деривации является более существенным для ИЯ (об этом свидетельствуют не только фитонимы, но и энтомонимы [см. Мусси 2013]). Для РЯ характерны в основном диминутивы: яблочко, семечки, цветочек, розочка и др .

Следует отметить, что в обоих языках порой процесс метафоризации, в результате которого мы получаем предметную метафору, идет дальше и наблюдается переход с предметного мира в абстрактную сферу: яблочко центр мишени цель (попасть в яблочко «точно, правильно угадать, сказать»

[ТСШО]); fava ‘боб’ избирательный шарик голос и др .

2.6.2.2. Абстрактные метафоры

Семантическое развитие фитонимов, образующих метафоры по модели “съедобные растения абстрактные явления”, характеризуется нерегулярностью .

Сфера абстрактных явлений включает в себя метафоры из предметного мира, в том числе и из природного, демонстрируя потребность человеческой мысли населять духовный и абстрактный мир привычными, обыденными, чувственно воспринимаемыми реалиями [Скляревская, 1993: 74]. К этой сфере мы относим фитометафоры, принадлежащие к социальным категориям, описывающим жизнь индивида в обществе и ее конкретные проявления (события, ситуации, факты, формы деятельности и т.д.), а также элементы духовной жизни, культуры, истории .

В зависимости от того, какие ассоциации послужили основой для образования метафорического значения, среди выявленных нами фитометафор можно выделить два типа метафор: с одной стороны, есть ряд метафорических номинаций (малина, изюминка, петрушка и перчинка), основанных на ассоциациях, образованных от признака или ряда признаков, не содержащихся в их прямом значении, но логически вычленяемых и «привязанных», по словам Г.Н .

Скляревской, к денотату ассоциацией [Скляревская 1993: 56]. С другой стороны, есть ряд фитоморфизмов (клубничка, орешек, семечки, patata, castagne, noccioline, fava, carota, rapa), образующихся на основе набора ассоциаций, которые в национальном языковом сознании связаны с данными объектами. Перенос может быть обусловлен также определенными историко-культурными представлениями носителей данного языка, которые, естественно, также не находят отражения в семантике слова-источника (клюква, петрушка, baggianata, castagne и т.д.) .

В результате ассоциативного процесса слова приобретают новые значения, в которых отражаются характеристики, приписываемые абстрактным понятиям .

Мы классифицировали наш материал на основании ряда характеристик, которые можно свести к следующим семантическим сферам: “трудноразрешимый”, “сладкий (приятный, доставляющий удовольствие)”, “оригинальный”, “ничтожный”, “нелепый”, а также “фазы развития явления” .

Трудноразрешимый. Данная семантика реализуется в метафорических значениях фитонимов орех (крепкий) и patata ‘картошка’ (bollente ‘горячая’) .

В РЯ трудную ситуацию, с которой сложно разобраться, с труднодоступной целью, можно назвать крепкий орешек: «Как сделать счастливый конец, в котором Калаф и Турандот счастливы, если перед этим трагедия? Партия Калафа небольшая, но написана столь концентрированно мелодически и столь прихотлива по рисунку, что восхищаться ею не устаешь. И, конечно, она трудна, что тоже вызывает профессиональный азарт. Это крепкий орешек для певца!»

(Ю. Кантор. В. Галузин, «Турандот» - лучшее, что сделал Пуччини») [НКРЯ] .

По предположению исследователей, впервые выражение крепкий орешек было употреблено Петром Первым после взятия города Нотебурга (который порусски назывался Орешек): «Правда, что зело крепок сей орех был, однако ж, слава богу, счастливо разгрызен» [Кирпичников 1979]. После этого выражение стало крылатым. По нашему мнению, в данном случае наименование города и свойства ореха наложились друг на друга и образовали метафору. В ИЯ эквивалентом этого выражения является антропоморфная метафора osso duro ‘букв. крепкая кость’, ‘крепкий орешек’ («сложный человек или трудноразрешимая ситуация» [GRADIT]) .

В нашей ТГ сходная семантика развивается в словосочетании patata bollente ‘букв. горячая картошка’ («сложная, опасная, деликатная ситуация или проблема, в которой есть риск лично пострадать, так же, как есть риск обжечься, взяв в руки горячую картошку» [DMD]), которое, в отличие от выражения крепкий орешек, не употребляется по отношению к сложному характеру человека. Отсюда же выражение passare ad altri la patata bollente ‘букв. передавать другим горячую картошку’, ‘перекладывать решение трудной проблемы на других’ [Ковалев] .

Нужно отметить, что сейчас в русской современной коммуникации используется эта калька: «Донбасс — это как горячая картошка, которую перекидывают друг другу, и никто брать не хочет» (Т. Заровная, В мире есть соглашательство с тем, что Украине не быть полностью независимым государством) [Интернет] .

Итак, различные тактильные образы могут стать основой сходных метафорических значений. В данном случае тактильные признаки “твердый” и “горячий” развивают семантику “трудноразрешимый”. В случаях оборотов крепкий орешек и osso duro прилагательное крепкий выполняет второстепенную, подсобную функцию, придает определенное усиление характеристики, уже присущей существительному: орех и кость по своей природе твердые. Таким образом, в РЯ фитоним используется и без эпитета (в выражении этот орешек тебе не по зубам): «Мы говорим “в настоящее время”, но мы очень серьезно подозреваем, что все это – уже навсегда и разгрызть этот орешек человеку не по зубам, ибо такова природа вещей» (А. Голубев, Интерференционные тайны природы) [НКРЯ] .

Другая ситуация наблюдается с выражением patata bollente, в котором прилагательное является определяющим для образования bollente метафорического значения, поскольку не усиливает или подтверждает, а добавляет существительному новую коннотацию .

К данной группе можно также отнести фразеологизм это еще цветочки, а ягодки впереди, обозначающий предстоящие трудности: «И в зловещем взгляде будущей экономки Марья Ивановна читала, что, как ни скверно было ей в последнее время, но это еще – цветочки, а ягодки ждут впереди, и удовольствие по-настоящему-то с нее «шкуру спустить» Антонина с компанией еще только предвкушают» (А.В. Амфитеатров, Мария Лусьева) [НКРЯ]. При этом вторая часть выражения часто опускается, а это еще цветочки, согласно контекстам, может обозначать некоторую ситуацию, которую говорящий оценивает как менее тяжелую и/или серьезную относительно другой: «Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – это еще цветочки. А вот что начнется при проверке домашнего задания!.. Двадцать минут. Время»

(А. Иванов, Географ глобус пропил) [НКРЯ]. Выражение имеет достаточно прозрачную ВФ, связанную с ботаническими особенностями развития многих растений: появлению ягод или плодов всегда предшествует фаза цветения .

Сладкий. В РЯ, в отличие от ИЯ, ассоциации с вкусовыми особенностями плодов служат основой для образования переносных значений фитонимов, изображающих абстрактные явления. Итак, на основе семы “сладкий вкус” малина и клубничка развивают образные значения “приятный, доставляющий удовольствие” (малина, малиновый) и “скабрезный, нескромный” (клубничка, клубничный) .

Семантический сдвиг “сладкий приятный, доставляющий удовольствие” актуализируется в метафорическом значении слова малина «о чем-либо приятном, весьма хорошем, доставляющем удовольствие» [ТСУ]. Если изначально слово в данном значении употреблялось только в составе фразеологизма не жизнь, а малина «об очень хорошей, привольной жизни»

[ТСОШ], то теперь развивает его и самостоятельно: «Вот где была малина для многочисленных «сопровождающих лиц», в том числе и для журналистов!

Летали и ездили по стране и миру основательно, не торопясь, со вкусом, с комфортом» (Борис Грищенко. Посторонний в Кремле) [НКРЯ]. При этом происходит семное варьирование метафорического значения, и слово в определенных контекстах приобретает дополнительную характеристику “нечто приятное, приносящее пользу или выгоду”: «Высшие и средние чины исполнительной власти понимали, что все это не надолго, что малина “черного нала” если и не закончится скоро, то в значительной степени упорядочится и для отъема денег у богатых сограждан придется изучать хотя бы азы банковского дела» (Андрей Белозеров, Чайка) [НКРЯ]. Здесь актуализируется отрицательное восприятие конкретной сферы человеческой деятельности .

С представлением о раздольной, привольной, сладкой жизни связан также образ малины как «воровской квартиры, воровского притона» [ТСОШ] .

В ИЯ отсутствуют фитонимы с такой же семантикой, присущей русскому слову малина. Однако метафорическое значение слова малина может быть передано через слова pacchia ‘веселое житье, раздолье’ («легкие беззаботные условия жизни или работы, без беспокойств и трудностей, богатые удовольствиями» [GRADIT]) и cuccagna ‘изобилие, раздолье’ («веселая и беззаботная жизнь» [GRADIT]). Сема “приятный”, “приносящий удовольствие” актуализируются в обоих словах, в то время как сема “выгодный” только в слове cuccagna, как показано в следующем контексте: «Un tempo, quando i cieli non erano liberalizzati, i cittadini europei pagavano cari i loro voli, interni e internazionali, ma le compagnie di bandiera prosperavano o, quantomeno, soppravvivevano dignitosamente... Aerei pieni, prezzi elevati: per le compagnie di bandiera una cuccagna. ‘Когда-то, когда небо еще не было свободным, европейцы дорого платили за перелеты, внутренние и международные, а национальные авиакомпании процветали или, по крайней мере, достойно существовали.. .

Полные самолеты, завышенные цены: раздолье для национальных авиакомпаний’» (Low cost e cieli aperti le due scelte che tarpano le ali alle compagnie di bandiera, Andrea Boitani) .

Ассоциация “сладкий скабрезный” служит основой для метафорического значения слова клубничка: «Как название фильма обманет того, кто ждет клубнички, так не сбудутся и наши жанровые ожидания:

физическому действию авторы триллера предпочитают накаленные диалоги и метания загнанного в мышеловку Гэла» (Опасные игры со временем. Видеосеанс, 2002) [НКРЯ]. К образованию этого переносного значения подключается не только вкусовая, но и цветовая характеристика плода: красный цвет издревле связывается с сексуальными желаниями. Метафора вошла в оборот после появления "Мертвых душ" Н.В. Гоголя. В процесс переосмысления вовлекается и словообразовательное прилагательное клубничный, которое употребляется в похожем значении в выражении “клубничные разговоры”, («прил. к клубничка во 2 знач. (разг. неод.). Клубничные разговоры» [ТСУ]), но само по себе не обладает такими коннотациями .

В ИЯ отсутствует словарный эквивалент слова клубничка (а также его дериватов). Но подобное метафорическое значение развивают прилагательные piccante ‘букв. острый’, ‘перен. пикантный’, spinto ‘букв. доведенный (до крайности)’, ‘перен. скабрезный’, boccaccescо ‘букв., боккаччевский’, ‘перен .

непристойный’. В данном случае прилагательные в переносном значении могут выступать в сочетании со словами аргументы, фильм, анекдот, спектакль и т.п .

Оригинальный. Кроме того, на вкусовой ассоциации основаны и осмыслены фитометафоры изюминка и перчинка: о своеобразии, придающем привлекательность, остроту, оригинальность, неповторимость. Перенос значения слова изюминка, возможно, связан с тем, что «добавленный в блюдо изюм придает особый вкус, пикантность, своеобразие» [Панкова, 2009: 50]: «Трюкач, но талантлив, собака, ничего не попишешь, а то я уже малость притомился от наукообразия предыдущих докладов и концепций без изюминки» (С. Гандлевский .

НРЗБ) [НКРЯ] .

Данная метафора используется для обозначения интеллектуальной, социальной и эмоциональной сфер человека и может быть адресована человеку (см. человек с изюминкой; в нем нет изюминки: скучноват он [ТСУ]) или какой-то его конкретной деятельности (в этом самая изюминка рассказа [Lingvo]).

Такое же значение развивает менее распространенный фитоним перчинка:

«тяготеющие к выбору эпатажных, масскультовых героев и обсуждению провокационных тем, они тем не менее удачно вписываются в общий контекст канала, добавляя необходимую перчинку и тем самым лишая его эстетической стерильности (Культрассвет уже все заметнее, Теленеделя с Ириной Петровской)» [НКРЯ]. Острота вкуса плода переносится на характеристику того или иного объекта, придавая ему нечто необыкновенное, уникальное .

В ИЯ для передачи данного значения употребляется латинское слово quid [Майзель, Lingvo] ‘что-то, нечто’ или словосочетание un certo che [Майзел], un non so che [Dobrovol’skaja] ‘нечто’ .

Незначительный. В сознании носителей русского и итальянского языков перцептивный признак маленького размера ассоциируется с чем-либо незначительным, ничтожным. На основе образной ассоциации “маленький – незначительный” формируются следующие переносы: в РЯ пшено о «ерунде, чуши» [СРА], зерно «о малой, незначительной части чего-л. (чувств, эмоций, мыслей, информации и т. п.)» [СРПМ], семечки о «пустяках, чем-либо недостойном внимания» [СРА]; ср. в ИЯ редко употребляемая фитометафора giuggiole ‘унаби’ о «пустяке, безделице» [GRADIT], а также fava ‘боб’ «в отрицательных фразах, ничто, ничтожный» [GRADIT] и rapa ‘репа’ «non valere una rapa ‘букв. не стоить ни одной репы’ ‘перен. ничего не стоить’» [GRADIT] (слова rava и fava в данном значении встречаются в выражении parlare della rava e della fava ‘букв. говорить о репе и о бобе’ ‘перен. говорить о бесполезных вещах’) .

С данной семантикой связаны также итальянские фитонимы castagne ‘каштаны’ «о безделице» [GRADIT] и noccioline ‘орешки’ особенно в общеупотребительном выражении non essere mica noccioline ‘букв. это не орешки’, ‘перен. это не мелочь’ [DMD]. В данном случае процесс метафоризации мотивирован не столько визуальной ассоциацией, столько прагматическим аспектом, связанным с малой ценностью, которую данные плоды имеют для того или иного народа .

На этом же основании (малоценность плода) фитоним fico ‘инжир’ (иногда сопровождаемый прилагательным ‘сушеный’) приобрел широко secco употребляемое метафорическое значение «чего-то незначительного и используется в негативных фразах» [GRADIT]: non capire un fico (secco) ‘букв. не понимать инжира (сушеного)’, ‘перен. не понимать ни черта’. Русское слово инжир не развивает переносные значения, и это объясняется тем, что продукт сам по себе инородный, экзотический. Поэтому можем сказать, что метафора в ИЯ имеет национально-культурный характер .

Контекстный анализ показал, что на базе значения незначительный в сочетаниях со словом семечки происходит семантическое варьирование метафорического значения, благодаря которому появляется дополнительная характеристика “легкий” (в решении): «Так что по сравнению с этой контрольной все остальное было просто семечки» (А. В. Жвалевский, Е .

Пастернак. Время всегда хорошее, 2009) [НКРЯ] .

Нелепый, ложный. Также можно выделить группу лексем, в метафорических значениях которых в разной степени интенсивности актуализируется сема “нелепость”: русские фитонимы клюква и петрушка и итальянские carota ‘морковка’ и СМ baggianata ‘глупость, вздор’ (от baggiana ‘крупные бобы’) .

Отметим, что мотивированность в основе деривационного процесса определяется прагматическим компонентом .

Словосочетание развесистая клюква развивает следующее метафорическое значение: «о чем-л. до нелепости неправдоподобном» [МАС].

Как показал контекстный анализ, эти же смыслы приобретает и само слово клюква:

«Сюрреалистический коллаж Могучего идеальный спектакль на экспорт, но и для внутреннего употребления он годится. Российский зритель, глядя на всю эту клюкву, смеется ему кажется, что Могучий иронизирует. А зарубежный зритель задумчиво вздыхает: его представления о России полностью совпадают с видеорядом спектакля» (Виктория Никифорова. Право на выезд) [НКРЯ] .

Это значение закрепилось в языке благодаря крылатому выражению развесистая клюква, впервые встречающемуся в эпизоде мелодрамы Б. Гейера «Любовь русского казака», где поверхностный, незнающий российских реалий иностранец говорил, что он сидел “под тенью величественной клюквы” (sur l'ombre d'un kliukva majestieux) .

Однако в некоторых контекстах слово клюква может приобретать также дополнительные семы “ложный”: «Может быть, там есть и своя маленькая правда, но клюквы явно больше» (Константин Ваншенкин. Писательский клуб, 1998)[НКРЯ]; или “ошибочный”: «– Обязательно, – сказал я. – Наверное, мне не избежать клюквы и всяких ошибок, наверное, многое будет наивным, но, может быть, там будет и что-то интересное – Сидней, каким он видится человеку другой, совсем другой страны» (Д. А. Гранин, Месяц вверх ногами) [НКРЯ] .

Похожую семантику развивают фитоним baggiana ‘букв. крупные бобы’, ‘перен. выдумка, вздор’ и его дериваты baggiano ‘дурак’ (слово приобрело переносное значение по аналогии с фитометафорами bacсello ‘стручок’, ‘перен .

дурак’, cetriolo ‘огурец’, ‘перен. дурак’ и пр., кроме того, в старину это слово использовалось как имя нарицательное, которым жители г. Бергамо презрительно называли жителей государства Милана) и ‘глупость’ или baggianata ‘необоснованная ложь’. В современной разговорной речи активно употребляется только дериват baggianata, который в зависимости от контекста развивает семы “глупый”, “нелепый”: «Nominare gli assessori come a un talent stata una baggianata ‘Назначать членов городской управы, как в шоу талантов, было глупостью’» (Tutti gli errori di Emiliano, Antonio di Giacomo); а также “ложный”:

«“Per anni ho dovuto ascoltare dai miei compagni sindacalisti la lezione sul lavoro come antidoto al potere criminale. E' una baggianata. Al mio paese, in Abruzzo, c' la medesima percentuale di disoccupati dell' area napoletana. Per non si spara. Come mai?” ‘Долгие годы я был вынужден слушать от своих товарищей-деятелей профсоюза лекцию о работе как антидоте против власти криминала. Это ложь. В моем городе, в Абруццо, тот же процент безработных, как и на территории Неаполя. Однако никто не стреляет. Как же так?’» (Si spara e nessuno reagisce, Antonello Caporale) [Repubblica]. Подобную семантику развивает производное слово cavolata ‘букв. капустное блюдо’ (от cavolo ‘капуста’), ‘перен. глупость’, используемое в качестве эвфемизма тривиального слова .

Кроме того, в ИЯ метафорическое значение «ложь, выдумка» развивает слово carota ‘морковка’, на основе которого формируется фразеологизм piantar carote ‘букв. сажать морковь’, ‘рассказывать басни’ и значение ‘врать’ глагола carotare. Сходство взято от мягкой и нежной земли - образа легковерия, в которой морковь – образ лжи – чудесно укореняется .

В РЯ словом петрушка описывают ситуацию, настолько необычную, запутанную, местами смешную, что она оказывается нелепой. И если в переносе слова клюква актуализируются признаки “нелепый”, “неправдоподобный”, “ложный”, то в метафорическом значении слова петрушка – “нелепый”, “смешной”, “дурацкий”: «К чему вся нелепая погоня за ним в подштанниках и со свечкой в руках, а затем и дикая петрушка в ресторане? (М. А. Булгаков .

Мастер и Маргарита, часть 1, 1929-1940) [НКРЯ]»; а также “запутанный”:

«Бывает такая петрушка на войне, никто из нас от нее не застрахован»

(Константин Симонов. Живые и мертвые,1955-1959) [НКРЯ] .

Нужно отметить, что переосмысление слова связано не с каким-либо свойством растения, а с персонажем русского кукольного народного театра по имени Петрушка .

Для описания данного фрагмента действительности (о чем-либо нелепом, бессмысленном, абсурдом) в РЯ употребляется также зооним дичь «вздор, нелепость, чепуха» [ТСУ]: «Что вы будете там делать, что за дичь у вас в голове?»

(Н. Ф. Рябова. Киевские встречи) [НКРЯ]. В ИЯ есть сходная по семантике зоометафора bestialit ‘букв. скотство’, ‘перен. ерунда’, которая образуется по другому принципу: лексема наследует переносное значение от производящего слова bestia ‘зверь’ ‘перен. невежественный или неспособный человек’ (ср .

asinata «поступок или выступление невежественного, глупого, грубого человека»

[GRADIT], т.е. осла) .

В рассмотренных процессах метафоризации, направленных на описание абстрактных сущностей, отмечается несистематичность .

Фазы развития. При сопоставлении метафор растительного мира, обозначающих абстрактные явления, на материале русского и итальянского языков выявляется ряд общих метафор, образующихся от фитонимов семя, зерно и плод. Данные номинации можно включить как в исследуемую нами ТГ (в качестве родовых номинаций съедобных растений), так и в ТГ “Номинации частей растений”. В их основе лежат базовые метафоры, связанные с архетипическим восприятием мира: в котором все имеет корни и плоды, происходит из каких-то семян и зерен [Чудинов 2001] .

Итак, семя и зерно, которые традиционно символизируют источник жизни, метафорически стали обозначать источник или причину какого-либо явления;

соответственно плод – это символ результатов: семя/ seme (добра, зла, раздора, бунта), зерно/ chicco (рациональное зерно), плод/ frutto (труды) и др. Ср.: плодить/ только плодят регламентации, лицензии …» (С .

fruttare («Чиновники Алексашенко, Нет никакого особого пути) [НКРЯ]), плодотворный/ fruttuoso («Однако альянс этот оказался не очень плодотворным» (В. Соболев, Есть ли шансы у XGI [НКРЯ]), плодотворность/ fruttuosit («Таким образом, этот пример лишний раз убеждает нас в колоссальной креативности личности Буша, в плодотворности его идей» (В.В. Шилов, Ванневар Буш [НКРЯ]) и т.д .

Универсальное и широчайшее распространение переносов таких ЛЕ, на наш взгляд, объясняется прочной системой общепринятых ассоциаций, реализуемой в древности в сознании человека разных лингвокультур .

В целом большая часть фитонимов, принадлежащих к ТГ “Наименования частей растений”, развивает универсальные метафоры. Это, например, метафорические значения лексем, называющих такие компоненты растения, как корень/ radice (зла, проблемы), побеги, росток, всходы/ germoglio (нового, знаний, прогресса, деятельности), цвет/ fiore (общества, лет), шип/ spina (что-либо, причиняющее боль, страдания, неприятность), ветвь/ ramo (родства), а также единицы, объединенные семантическим компонентом “фаза развития растения” (цвести/ fiorire, цветущий/ fiorente, зрелый/ maturo, отцветать/ sfiorire, увядать/ appassire) [Дементьева 2012, Мусаева 2005, Панкова 2009, Чарыкова 2009] .

Общими для двух МКМ оказываются также метафоры, образующиеся от подгруппы “Названия ядовитых или сорных растений”, которые ассоциируются с чем-то неприятным и вредным (по сходству с вредными свойствами растений), например: в РЯ сорняк, плевел (в данном значении используется только форма множественного числа – плевелы), терние, чертополох употребляются по отношению к чему-либо вредному, порочному, требующему искоренения; ср .

zizzania ‘плевел’ ‘перен. раздор’, malerba ‘сорняк’, ‘перен. что-либо вредное’ («нечто вредное, что необходимо вырвать с корнем: la malerba della corruzione ‘сорняк коррупции’» [GRADIT]). Образное значение слов плевел, сорняк и терние (и их итальянских соответствий zizzania, malerba) появилось давно и восходит к библейским текстам, что объясняет общность процесса метафоризации данных фитонимов в обоих языках .

Следует отметить, что сравнение с зоонимов позволило нам открыть некое соответствие с фитонимами. И те, и другие не проявляют большой склонности к формированию метафор, направленных на изображение непредметного мира .

Точнее, наименования животных почти не подвергаются данной направленности за исключением некоторых энтонимов: блоха о незначительных ошибках, недостатках, червь, baco ‘гусеница’, tarlo ‘жук-точильщик’ и assillo ‘овод’ о непрекращающейся мысли, мучительном чувстве [Ефимович 2012, Мусси 2014] .

Однако (и в этом проявляется сходство с фитонимами) среди зоонимов выделяется подгруппа “Названия частей тела”, лексемы которой не только активно развивают метафоры такого рода, но и оказываются общими в анализируемых МКМ: крыло/ala (о некой внутренней силе, о способности, обеспечивающей существование и развитие чего-либо: подрезать крылья/tarpare le ali), жало/pungiglione (о средоточии чего-либо недоброго, опасного, угрожающего), хвост/coda (следа, следствия; в РЯ задолженность, несданный экзамен, в ИЯ очередь групп людей) и др .

На наш взгляд, общность метафорических единиц, образующихся от частей растения и тела животного, в ЯКМ исследуемых языков объясняется тем, что в наивной ЯКМ многих народов строение растений и животных могло ассоциироваться с телом самого человека. Человек все меряет по себе: плод – ребенок в утробе матери, крылья – руки, хвост – следы отпечатков ног, жало – злой язык .

Процесс метафоризации идет дальше, и появляются близкие по значению ассоциации с абстрактными явлениями: плод – ребенок в утробе матери – порождение, результат чего-н., крылья – руки – способность, жало – злой язык – что-либо язвительное, колко-насмешливое и т.д .

В русском и итальянском языковом сознании фитометафоры обычно дифференцируют семантику характеристики человека и предмета. Однако в ряде случаев (как в данной подгруппе) доминируют, практически не имея синонимов, метафоры, образующие метафорические наименования абстрактных явлений .

Сравнение с ИЯ позволило нам выявить, что в русской ЯКМ в образном описании выявленных абстрактных явлений центральное положение занимают ягодные номинации (малина, клубничка, изюминка, клюква), которые на основе ассоциаций разного вида отражают самые разные абстрактные понятия (приволье, удовольствие, непристойность, оригинальность и неправдоподобие). Овощные (перчинка, морковка, петрушка) и собственно ореховые (орех), а также зерновые (семечки, пшено) номинации занимают периферийное место. Грибные номинации отсутствуют .

При этом в процессе метафоризации русских фитонимов особое внимание уделяется ассоциациям разного рода, возникшим на базе вкусовых ощущений .

Спецификой данного фрагмента является актуализация вкусового восприятия:

сладость и необычность вкуса того или иного плода являются источником порождения метафор, связанных с жизнью индивида и ее конкретными проявлениями (малина сладкая жизнь, выгодная деятельность), с его мыслями и эмоциями (изюминка и перчинка о чем-либо своеобразном; клубничка о чемлибо скабрезном). Тактильная характеристика плода прочность/твердость не дает большого спектра возможностей для развития дополнительных метафорических коннотаций. В РЯ был найден только один пример (крепкий орешек). Кроме того, источником для его образования послужило крылатое выражение .

Основой для развития семантики “незначительный” служит маленький размер плодов, а также их малоценность (особенно при образовании переносных итальянских фитонимов) .

Сопоставление с ИЯ также показывает что, если названия сорных трав и частей растения являются общими для обоих языков, то ТГ “Названия съедобных растений” оказывается более востребована в РЯ, чем в ИЯ. Кроме того, в описании данного фрагмента действительности (непредметный мир) в РЯ подгруппа “Наименования ягод” является перспективной в плане образования метафорических значений, в то время как в ИЯ она никоим образом не участвует в процессе метафоризации .

При этом различные восприятия (тактильные, визуальные и др.) могут служить для выражения одного и того же метафорического значения (твердый орех и горячая картошка) .

2.6.2.3. Цветовые метафоры

Во всех языках основные цветообозначения синонимизируются с метафорическими наименованиями других семантических сфер или языков .

Семантическое поле цвета гетерогенно: в него входит множество метафор, связанных с разными фрагментами действительности .

Цветовая картина мира богата номинациями объектов (живой и неживой) природы, среди которых существенную роль играют фитонимы. В частности, мы имеем в виду съедобные плоды (наряду с цветами), которые, называя новые оттенки основных цветов и употребляя в основном овощные, фруктовые и ягодные номинации, расширяют семантическое поле цвета, объединяясь в одну подсистему .

В России цветообозначающая лексика исследована достаточно полно .

Существует большое количество как русских, так и зарубежных работ на эту тему. Цветообозначающая лексика рассматривалась в психолингвистическом (А.П. Василевич, P.M. Фрумкина и др.) и социологическом аспектах (Л.В. Лаенко и др.). Внимание ученых уделялось сопоставительному (В.Г. Гак, В.А. Москович, В.А. Юрик, E.R. Heider и др.) и сравнительно-историческому анализу (Н.Б .

Бахилина, Л.Н. Грановская и др.), а также описанию состава цветообозначений (А.П. Василевич, R. Adamson, В. Berlin, Р. Kay и др.) .

В итальянистике узколингвистические и семантические исследования, посвященные цветообозначающей лексике, пока немногочисленны (M. Grossman) .

Каждый язык обладает достаточным набором возможностей для обозначения цветовых оттенков и может продуктивно генерировать сложные выражения посредством указания на предмет, в котором ярко выражен данный тип цвета. М.А. Кузьмина отмечает, что появление новых прилагательныхцветообозначений «происходит за счет метафоризации номинаций признаков объектов, используемых в качестве эталона цвета» [Кузьмина 2008:174]. Иными словами, практически все цветовые оттенки имеют предмет-эталон, лежащий в основе цветовой номинации .

Напоминаем, что деривационный процесс, в результате которого у той или иной лексемы (предмета-эталона) появляется цветовое значение, осуществляется посредством различных словообразовательных способов. В РЯ наиболее характерным является суффиксальный способ, а в ИЯ – конверсионный. В РЯ также используется такой способ обозначения цвета, как словосочетание, построенное по модели “цвет + сущ. в род. п.”, например: платье цвета голубики, забор цвета лаванды и т.д .

Интересно отметить, что Ю.Д. Апресян среди типов значений многозначных прилагательных выделяет тип метафорического переноса ‘относящийся к Х-у’ ‘похожий на Х цветом’ и считает его непродуктивным [Апресян, 1974: 215]. Однако прилагательные-цветообозначения исследуемой нами ТГ (малиновый, лимонный и пр.) и других фитонимических ТГ, в частности ТГ “Наименования цветов”, проявляют регулярную метафорическую “активность”.

Сема “цвет”, являющаяся в содержании основного значения фитонимических единиц (малина, лимон и пр.) только потенциальной, малосущественной, в словообразовательном процессе может актуализироваться:

малиновый закат, лимонный жакет и пр .

Сопоставление с другим языком позволило нам выявить не только особенности процесса словообразования цветообозначений в РЯ, но и наличие как общих, так и специфических черт цветовой картины мира двух языков .

По нашим данным (см. приложение № 5) в обоих языках съедобные растения, по сравнению с другими группами предметов-эталонов (например, цветами, сорными растениями, а также зоонимами), представлены шире. В частности, овощи и фрукты (наряду с цветами) являются самыми продуктивными: они имеют примерно одинаковый состав в двух языках. Стоит отметить, что фитоним свекла образует цветовое значение только в РЯ, а лексемы перец, грейпфрут и мандарин являются типичными только для ИЯ .

Однако при сопоставлении нам удалось выявить национально-культурную особенность русской цветовой картины мира: ягодные номинации являются эталонами преимущественно для носителей РЯ (их в 2 раза больше, чем в ИЯ) .

Итак, вишневый, клюквенный и черешневый служат для обозначения темнокрасного оттенка. Рябиновый, малиновый и ежевичный используются для номинации красного цвета с оттенком желтого или фиолетового соответственно .

Прилагательные брусничный, клубничный и земляничный указывают на густорозовый оттенок и т.д. Ягодные номинации в основном обозначают различные тона красного цвета и используются для оттеночных характеристик разных частей человеческого тела (клюквенные губы, глаза черничного цвета, рябиновый нос и т.д.), природных объектов (малиновый закат, брусничная полоса рассвета, смородиновая ночь и др.) и одежды. В последнее время ягодные оттенки очень востребованы в сфере текстильных изделий (малиновые шторы, юбка цвета ежевики, брусничный костюм, малиновый ковер и др.) и дизайна (брусничная кухня, стены цвета ежевики, люстра-абажур насыщенного клюквенного цвета и пр.) .

В итальянской цветовой картине мира “ягодные” метафоры занимают периферийное положение: цветовое значение актуализируется лишь в номинациях amarena ‘вишня’, ciliegia ‘черешня’, lampone ‘малина’, fragola ‘клубника’ и mirtillo blu ‘голубика’, что дает право говорить о частичной лексико-семантической лакуне в ИЯ. Для подтверждения данной гипотезы обратимся к результатам проведенного нами ассоциативного эксперимента №2. В качестве стимулов использовались изображения ягод (брусника, малина, клюква, рябина, земляника, вишня, смородина, крыжовник, черника). Итальянским респондентам предлагалось назвать цветовые оттенки, глядя на них. По данным эксперимента, представленным в приложении №7, ягоды брусника, клюква, рябина, крыжовника, смородина не были использованы итальянскими информантами в качестве эталонов для обозначения цвета, в то время как малина, вишня, клубника употреблялись. Итак, цвет брусники информанты чаще всего называли темно-красным (20%), бордовым (8,7%), амарантовым (8,1%), цвет клюквы – красным (15%), помидорным (15%), цвет рябины – ярко-красным (15,8%), темно-оранжевым (6,8%), красно-оранжевым (6%), цвет крыжовника – ярко-зеленым (48,5%), зеленым (18,2%), а цвет смородины – черным (66,3%), темно-черным, синим или фиолетовым (15,7%) .

Эксперимент также позволяет нам выявить различные способы для передачи ягодных цветовых оттенков, не имеющих специального словесного обозначения в ИЯ. Основным путем является модификация названия основного цвета (красный, синий, зеленый, черный). В данном случае модификаторами являются слова, уточняющие интенсивность цвета, как, например chiaro ‘светло’, scuro, cupo ‘темно’, vivo, vivace, acceso ‘ярко’ и пр. Вторым по частотности является способ, при котором метафорически указывается на более известный носителю ИЯ предмет, обладающий данным оттенком. Например, цвет брусники похож на цвет вишни, черешни, а также на амарантовый, пурпурный и др. цвета;

цвет клюквы – на цвет помидора, огня и крови; цвет рябины сходен с цветом апельсина или помидора; цвет земляники похож на цвет клубники (в цветовой итальянской картине мира клубничный и земляничный цвета являются одним цветом, хотя в РЯ они тоже часто путаются, не различаются в обывательском сознании) и т.д. Для уточнения цвета принято использовать также основные цвета, совмещаемые в оттенке, например: рябиновый цвет rosso arancione/aranciato ‘красно-оранжевый’; крыжовенный цвет verde giallo ‘зеленожелтый’; смородиновый nero blu/bluastro ‘черно-синий’ и т.д. Наконец, другим способом, не очень распространенным по нашим данным, является использование суффиксов интенсивности: черничный bluastro, violaceo, violetto; крыжовенный цвет verdone, verdognolo, verdino4. Проведенный нами эксперимент показывает, что иногда эти два последних способа совмещаются .

Если рассматривать весь спектр фитонимов, развивающих цветовую семантику, то наряду со съедобными плодами (фруктами, овощами и ягодами), цветы также существенно обогащают цветовое поле как в РЯ, так и в ИЯ. Как уже было отмечено ранее, в последнее время появляется все больше и больше Суффикс -astro выражает приблизительность, примесь, - aceo указывает на схожесть с базовым существительным (в нашем случае со словом viola ‘фиалка’. Суффиксы -ino и -etto имеют уменьшительное значение, в данном случае они придают значение "более светлый" тому цвету, к которому присоединены, в то время как -one усиливает цвет. Суффикс - ognolo в прилагательных выражает значение "выцветший" .

новых оттенков для обозначения цвета (особенно в профессиональной деятельности, связанной с дизайном). Это способствует появлению новых метафор цвета. В этом плане любой цветок может стать эталоном для обозначения цвета, отличие заключается в сфере и степени употребительности .

Например, васильковый, маковый, миндальный, сиреневый (лиловый), фиалковый, розовый и др. оттенки цвета являются общеупотребительными и применяются к цветовому описанию различных объектов (части тела, природные явления, одежда, аксессуары, предметы и др.). В то время как лавандовый, барвинковый тона, цвет орхидеи, мальвы, фуксии, цикламена и др. стали популярными только в последнее время и в определенных сферах (в одежде и в интерьерах). При этом они являются экзотизмами .

В качестве эталонов, на основе которых формируются метафоры цвета, также выступают, хотя и нерегулярно, номинации трав (в РЯ – зелень, солома, табак, трава и тина, а в ИЯ – paglia ‘солома’, tabacco ‘табак’ и erba ‘трава’) и древесины (в РЯ – красное дерево, а в ИЯ – ebano ‘эбеновое дерево’ и mogano ‘красное дерево’). Древесные цветообозначения направлены на описание цвета волос и кожи .

Интересно отметить, что в данном деривационном процессе группа “Зоонимы” принимает участие лишь косвенно. В РЯ к эталонным объектам данной подгруппы относятся птицы – ворона, канарейка; рыба – лосось, ракообразное – рак; животные – мышь, а в ИЯ – птицы – corvo ‘ворона’, tortora ‘горлинка’, canarino ‘канарейка’ и pavone ‘павлин’; рыба – salmone ‘лосось’, ракообразные – aragosta ‘лангуст’, gambero ‘рак’; моллюск – seppia ‘каракатица, сепия’; звери – cammello ‘верблюд’, topo ‘мышь’ и camoscio ‘серна’. Русский зооним рак, а также итальянские и используются aragosta gambero преимущественно для описания человека и выступают в сравнительных конструкциях: красный, как рак и essere/diventare rosso come un’aragosta/ un gambero ‘быть/стать красным, как лангуст/рак’ .

При сравнении групп, образующих поле “Растения” (‘деревья’, ‘цветы’, ‘трава’ и др.) выяснилось, что ТГ “Наименования съедобных растений” является самой продуктивной в образовании цветообозначений, а при сопоставлении с ИЯ оказалось, что ягодные цветообозначения являются спецификой русской МКМ и, соответственно, частичной лексической лакуной в ИЯ .

2.6.3. Особенности перевода русских фитометафор на итальянский язык При сопоставлении с ИЯ выяснилась особая значимость грибных и ягодных номинации в русской МКМ, в то время как в итальянской они почти “невостребованы”: в РЯ первые образуют антропоморфные метафоры (старый гриб, сморчок, боровик, мухомор, поганка) и склоны к семному варьированию, а вторые используются в качестве эталонов для обозначения абстрактных явлений (клубничка, изюминка, клюква, малина) и разных цветовых оттенков (брусничный, клюквенный, рябиновый и т.д.). Иными словами в ИЯ выявлена лексикосемантическая лакуна .

Лакуны создают препятствия для межкультурной коммуникации. В связи с этим очень актуальной становится проблема перевода, поскольку он играет заметную роль во взаимодействии лингвокультур разных этносов .

Переводческая деятельность не только способствует передаче содержания лакунарных единиц в другом языке, но также стимулирует выявление и использование потенций языка-перевода Данный параграф посвящен именно тем лакунарным моментам, описанным в предыдущих параграфах, при выявлении которых закономерно встает вопрос о том, какими средствами можно их эквивалентно перевести .

Для решения поставленной задачи изначально мы обратились к параллельному корпусу (русско-итальянскому), но обнаружили очень мало примеров с грибными и ягодными метафорами (номинации в основном представлены в их исходном значении). Далее мы обратились к основному корпусу (НКРЯ) и опирались на те русские произведения, в которых используются грибные и ягодные метафоры и которые переведены на ИЯ .

Например, они частотны в произведениях Ф.М. Достоевского, переведенным на ИЯ. Причем существует несколько переводов одного и того же произведения, к которым мы обращались анализируя возможные способы перевода русской метафоры (исходный текст и все рассмотренные нами переведенные варианты представлены в приложении №8) .

Грибные метафоры В процессе перевода передача метафорических концептуальных моделей (в нашем случае “гриб – это человек”), не имеющих соответствующей модели в языке перевода, осуществляется посредством разных способов – в зависимости от коннотации, которая должна быть актуализирована .

В романе «Идиот» Ф.М. Достоевского сморчком называется герой по фамилии Суриков. Мы знакомимся с ним опосредованно, через письмо обреченного больного человека Ипполита, который злится на тех, у кого еще впереди годы жизни, но он не может распорядиться ими, как его сосед И.Ф .

Суриков. Сморчком, по словам автора письма, является неприятный, неудачный, жалкий человек с презираемым характером, достигший крайней степени нищеты .

Здесь преимущественно актуализируются моральные, социальные и отчасти физические характеристики человека .

В большинстве рассмотренных нами текстов (в переводе А. Полледро, Е .

Маини, Е. Мантелли, Л. Брустолин, Дж. Пачини) переводчики снимают метафору и расшифровывают ее денотативный смысл в производных от uomo ‘человек’, ‘мужчина’ (из лат. homo) словах – omiciattolo, ometto и omuncolo.

Экспрессивный эффект, создаваемый в оригинале с помощью лексического средства, здесь достигается с помощью суффиксов, придающих определенную коннотацию слову:

-etto обладает уменьшительным значением, но порой может приобретать также ироническую и даже пренебрежительную коннотацию; -icciattolo и -uncolo5 имеют уменьшительное значение и пренебрежительную коннотацию. На наш взгляд, переводчикам удалось сохранить тот образ героя-сморчка, изображающего человека жалких внутренних и внешних характеристик Данный суффикс встречается в очень ограниченном количестве существительных латинского и очень редко итальянского происхождения: foruncolo, ladruncolo, omuncolo, peduncolo .

(коннотации “сморщенный” и “пожилой” утрачиваются). Наряду с этим, Л .

Брустолин при описании все того же героя использует существительное disgraziato (неудачник), обозначающее «несчастного человека, вызывающего жалость и сострадание» [GRADIT] или «человека, заслуживающего порицания, презрения или сострадания» [GDA]. В данном случае семантика уменьшительности (которую переводчик вначале удачно передает через лексему omiciattolo) нейтрализуется, «отодвигается», а пренебрежительно-сочувственное значение актуализируется .

Другие переводчики предпочитают заменить метафору сморчок другой метафорой: Дж. Фаччиоли заменяет ее лексемой sgorbio ‘клякса’, развивающей в ИЯ метафорическое значение «о некрасивом, обезображенном человеке»

[GRADIT], в то время как Р. Куфферле использует такие слова как spiantato ‘перен. бедняк, неудачник’ и misero ‘бедный, жалкий’. В метафоре sgorbio актуализируются исключительно физические качества называемого лица и не развиваются негативные коннотации оригинала (жалость, неудачность), которые, однако, содержатся в относящемся к нему прилагательном disgraziato ‘неудачный’. В переводе Р. Куфферле больше внимания уделяется социальному статусу героя (он бедный, нищий, жалкий), и нет указания на его физические характеристики, хотя можно предположить их, читая весь контекст .

В романе «Братья Карамазовы» Дмитрий Карамазов сопливым сморчком называет семинариста-карьериста М.О. Ракитина, человек вроде бы образованный и умный, но нахальный и бесчестный и заслуживает презрения своим поведением и поступками. Интересно отметить, что в данном случае для передачи грибной метафоры большинство переводчиков (Дж. Доннини, Е. Маини, Л.С. Малавази, А .

Полледро, Н. Чиконьини) употребляет метафору moccioso ‘сопляк’, выбор которой, на наш взгляд, объясняется и наличием прилагательного сопливый. Здесь наблюдается любопытное совпадение ВФ двух слова сморчок и moccioso: обе лексемы имеют один и тот же корень со словом сопли. Действительно, слово moccioso ‘сопляк’ является производным от слова moccio ‘сопли’, а сморчок происходит от общеславянского слова смъркъ ‘сопли’. В ИЯ метафора moccioso используется обычно для выражения презрительного отношения к молодому высокомерному человеку, который строит из себя взрослого и чрезмерно полагается на свои силы или власть. На наш взгляд, связь между исходной и переводной номинациями сохраняется: в слове moccioso на первый план выступает пренебрежительная и презрительная оценка языка оригинала .

Такой же лексический выбор делается в единственном на данный момент переводе рассказа А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Здесь посредством метафоры moccioso переводчики пытаются передать не только презрительную оценку, но и подчиненное положение сморчка по отношению к бригадиру (текстовый фрагмент на стр. 156). Если обычно при метафорическом употреблении слова moccioso обозначается отношение “старший – младший”, то есть человек, названный moccioso, моложе того, кто его так называет, и в данном случае неравенство переходит на социальный уровень (безотносительно возраста) .

Слово сморчок может применяться и по отношению к женщине, как в случае романа «Дым» И.С. Тургенева, фрагмент которого представлен в разделе 139). В данном контексте переводчики сталкиваются с 2.6.1.1. (стр .

необходимостью учета гендерной семантики: Дж. Буттафава переводит слово “сморчок” как donnicciola, от слова donna ‘женщина’, с суффиксом –icciola (уменьшительная форма с пренебрежительной оценкой), в то время как остальные выбирают способ реметафоризации. Интересным оказывается выбор Е .

Баццерелли и Ц. Цини, которые переводят грибную метафору словом spugna ‘губка’, которое в ИЯ обычно ассоциируется с пьянством: spugna – это тот, кто много выпивает. Но интересен тот факт, что в ИЯ гриб сморчок называется spugnola на основе внешнего сходства с губкой (spugna). Мы предполагаем, что выбор данного слова продиктирован именно попыткой сохранить связь с итальянской грибной номинацией и, соотвественно, с метафорой сморчок .

Другой пример применения такого способа встречается в единственном итальянском переводе текста М. Цветаевой “Живое о живом (Волошин)”, в котором фитометафора мухомор, обозначающая дряхлого человека, передается через метафору spaventapasseri ‘пугало’, которой обычно называют «человека, одетого смешно, аляповато и уродливо» [DISC]. Итальянская метафора опускает важную информацию, содержащуюся в метафорическом значении слова мухомор, то есть возрастной компонент, хотя его можно вывести из контекста .

Грибная метафора также может передаваться посредством энтоморфизмов, как в переводе повести «Василиса Малыгина» А. Коллонтай. В ней женщина называет (три раза) сморчком поганым своего отвратительного мужа, которого она терпела долгое время и который ее изменил. А. Барнабелли в своем переводе употребляет следующие метафоры: insetto ‘насекомое’ (два раза) и pidocchio ‘вошь’, которые используются в ИЯ для метафорического обозначения ничтожного человека или в качестве оскорбления. В данном случае связь с исходной метафорой разрывается полностью .

В рассмотренных выше примерах лексическая лакуна восполняется лексическими и морфологическими элементами. При реметафоризации, т.е. при замене грибной метафоры на ту, что ближе носителю языка перевода, наблюдаются неоднократкые попытки переводчиков сохранить связь с исходной метафорой и, таким образом, хотя бы частично отразить национально-культурный компонент, в отличие от деметафоризации .

Ягодные метафоры Применительно к переводу русских ягодных цветовых номинаций, не имеющих специального обозначения в итальянском языке, т.е. клюквенный, рябиновый, смородиновый и т.д., чаще всего переводчики пытаются передать данные цветовые оттенки при помощи других ягод (или плодов), более известных итальянскому читателю, сохраняя, таким образом, метафорическую модель исходного текста “ягода – это цвет”. Например, в рассмотренных нами итальянских переводах повести М.А. Булгакова «Собачье сердце» для выражения клюквенного оттенка цвета («Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налетом» (М.А. Булгаков, Собачье сердце) [НКРЯ]) М. Олсуфьева, Н. Гуерчетти, К. Коиссон (2000) привлекают другие ягодные эталоны: ciliegia ‘черешня’, mirtillo ‘черника’ и lampone ‘малина’. В переводах Н. Чиконьини и К. Коиссон (1990) также используется метафорический прием, но выбранный ими образ-эталон не связан прямо с миром растений: farsi di brace букв. ‘стать горячим углем’ обозначает ‘сильно покраснеть, зардеться’ .

Другой способ представлен в переводе С. Пианы, которая выбирает дословный перевод color mirtillo di palude ‘клюквенный цвет’. На наш взгляд, ее выбор оказывается неуместным, поскольку итальянцам неясны не только цвет клюквы, но и сама ягода .

Еще один пример, когда переводчик старается сохранить метафорическую модель исходного текста, мы нашли в единственном переводе на ИЯ романа «Каменный мост» современного писателя А.М Терехова: здесь переводчица К .

Цонгетти передает смородиновый цвет ночи («… испуганно смотрел на смородиновую ночь…» (А. Терехов, Каменный мост [НКРЯ]) при помощи цвета черники (notte color mirtillo ‘ночь черничного цвета’) .

Когда цвет ягоды описывает отдельные части тела человека (лицо, горло, нос и т.д.), для его передачи переводчики иногда выбирают “неметафорическое определение”. Например, рябиновый нос дьячка Александра Николаевича (в романе А. Белого «Серебряный голубь») в итальянских переводах передается прилагательным paonazzo ‘темно-лиловый’ (в переводе М. Олсуфьевой) и rubicondo ‘румяный’ (в переводе И. Майзер). Такой же прием используется даже в тех случаях, когда ягодный оттенок цвета хорошо известен и регулярно используется носителями ИЯ; ср. перевод П. Цветеремича романа «Доктор Живаго» (малиновая гортань обозначается прилагательным arrossato от гл .

arrossare ‘покраснеть’), перевод романа «Мастер и Маргарита» Э. Гуерчетти (малиновая шея переводится – collo paonazzo ‘темно-лиловая шея’) и В. Дриздо (малиновая шея – collo porpureo ‘пурпурная шея’) и т.д .

Теперь рассмотрим некоторые итальянские переводы русских абстрактных метафор, образованных от наименований ягод. Вернемся к роману «Братья Карамазовы». В данном случае метафорическое выражение в малине описывает конкретную ситуацию, которую Иван Карамазов ждет с нетерпением и от которой он получит удовольствие и выгоду. В большинстве переводов оно передается при помощи переводных вариантов, предложенные в двуязычных словарях В.Ф .

Ковалева и Ю.А. Добровольской: cuccagna ‘изобилие, раздолье’ (см. переводы Л.С. Малавази, А. Полледро, М. Грати, Н. Чиконьини, С. Прины) и pacchia ‘веселое житье, раздолье’ (см. переводы М. Грати). Краткий анализ семантики данных слов представлен в разделе 2.6.2.2. (стр. 174-175) .

Более разнообразными являются переводы метафоры клубничка из романа Ф.М. Достоевского «Записки из подполья» Э. Ло Гатто, С. Ферриньи и Т .

Ландольфи заменяют ягодную метафору неметафорическими словами или выражениями. Первый использует слова dissolutezza ‘развращенность’, второй – immoralit ‘безнравственность’, а Т. Ландольфи употребляет более общее и нейтральное выражение libert di linguaggio ‘свобода речи’, которое, на наш взгляд, не передает полную семантику исходной метафоры .

Более сильным и эффективным, на наш взгляд, является вариант А .

Полледро, который выбирает зооморфную метафору porcheria ‘свинство’, которой в ИЯ обычно обозначаются вульгарные, непристойные поступки или слова. В переводе М. Мартинелли допускается дословный вариант fragolette (уменьш. форма fragola ‘клубника’), который однако требует пояснения. Очень уместным оказалось решение переводчика представить в сноске небольшой комментарий, в котором объясняется метафорическое значение слова в языкеисточнике: “клубничка” - «выражение, использованное Ноздревым в «Мертвых душах» Гоголя для обозначения любовных приключений и ставшее в дальнейшем общеупотребительным» [F.M. Dostoevskij, Memorie del sottosuolo (пер. Milli Martinelli): 169]. Благодаря пояснению реципиент, вероятно, может догадаться также о значении дословного перевода слова fragoliere ‘клубничник’, который в ИЯ обозначает ‘горшок для клубники’. Без комментария этот прием был бы не столь удачен и мог бы вызвать недопонимание у читателя, не знакомого с русской ЯКМ .

Такой же прием используется в рассмотренных нами переводах пьесы Л.Н .

Толстого «Живой труп», в которой один из героев (Федя), оправдывая провал своего брака отсутствием изюминки в отношениях с женой, говорит: «Не было изюминки, — знаешь, в квасе изюминка? — не было игры в нашей жизни» (Л.Н .

Толстой, Живой труп) [НКРЯ]. Здесь автор играет с исходным и метафорическим значением слова, что затрудняет процесс перевода и объясняет однозначный выбор использования дословного перевода. Итальянский читатель не понимает, что имеет в виду героя, когда говорить об отсутствии изюминки, точнее читатель догадывается, но только благодаря последующей метафоре («не было игры») .

Другой выбор делают М. Ди Лоренцо и Р. Бассена в переводе книги К.С .

Станиславского «Моя жизнь в искусстве».

В данном случае поможником переводчику служит фраза на французском языке, которая прешествует метафоре:

«Надо было найти в первую очередь этот «je ne sais quoi», эту изюминку, дающую остроту, неожиданность и оригинальную прелесть декорации» (К.С .

Станиславский, Моя жизнь в искусстве [НКРЯ]). Итак, М. Ди Лоренцо использует принятый в словарях перевод certo che ‘нечто’ и “снимает” фразу на французском языке. Иначе делает Р. Бассена, которая не переводит ягодную метафору и оставляет фразу на иностранном языке .

Итак, проведенный анализ позволил выявить три вида лексикосемантических трансформаций, посредством которых осуществляется передача грибных и ягодных метафор в ИЯ: деметафоризация, реметафоризация и дословный перевод. При использовании способа деметафориризации полностью утрачивается национально-культурный компонент исходного текста, в то время как с реметафоризацией происходит культурологическая адаптация коннотации, т.е. есть выбирается определенная метафора, эквивалентная метафоре языкаисточника и наиболее понятная итальянскому читателю. Однако в некоторых случаях переводчикам удается частично выразить национально-культурный компонент оригинала путем сохранения: 1) ВФ русской метафоры (сморчок moccioso); 2) ВФ итальянской грибной номинации (spugna – spugnola ‘сморчок’);

3) концептуальной модели области-источника, например ‘ягода – это цвет’ (клюквенный цвет – color lampone ‘малиновый цвет’) .

Среды выявленных нами способов самым нечастотным является дословный перевод. Этот прием может вызвать недоумение у читателя, незнакомого с прагматическим содержанием, вкладываемым в образ того или иного гриба (или ягоды) в русской культуре. В крайнем случае, он может приводить к коммуникативной неэффективности, поэтому почти всегда требует дополнительного пояснения .

ВЫВОДЫ К ГЛАВЕ 2

Исследование процессов метафоризации ТГ “Наименования съедобных растений” позволяет обнаружить основные характеристики данного фрагмента метафорической картины мира. Полученные в семасиологическом исследовании результаты мы интерпретируем с когнитивной точки зрения. Рассмотрение механизмов метафоризации в сопоставительном плане (внутреннем и внешнем) позволило прийти к следующим выводам .

На основании анализа лексикографических источников, контекстного 1 .

материала и результатов психолингвистических экспериментов было выявлено 121 метафорическая единица в РЯ и 111 в ИЯ. В том числе сюда примыкает и группа словообразовательных дериватов: в РЯ 56 (из которых 24 существительных, 4 глагола и 28 прилагательных), и в ИЯ 48 (из которых 33 существительных, 11 глаголов и 4 прилагательных) .

Преобладание русских словообразовательных дериватов над итальянскими объясняется разными способами адъективации в двух языках (в нашем случае речь идет об образовании цветовых прилагательных): в РЯ цветовые прилагательные, составляющие большую часть дериватов, образуются при помощи суффиксации (в результате получается производная единица), в то время как в ИЯ – путем конверсии, то есть слово синтаксически меняется без морфологических изменений .

Что касается образования дериватов-существительных в РЯ доминируют деминутивы (ягодка, изюминка, яблочко, вишенка, огурчик, клубничка и т.д.) В ходе нашего исследования было выявлено, что переносное значение словообразовательных дериватов наследуется от производящего слова и, реже, возникает в самом деривационном акте, т.е. при изменении морфологической структуры слова (одновременно осуществляется и словообразовательная, и семантическая трансформация). Последний процесс чаще наблюдается в ИЯ .

Существенную роль в процессе метафоризации играют 2 .

перцептивные признаки, присущие или приписываемые тому или иному плоду .

Среди выявленных признаков в русской МКМ наиболее востребованными для образования наших фитометафор оказались визуальные признаки (с преобладанием метафоры по форме), затем вкусовые и осязательные (они приведены в порядке убывания продуктивности метафорических моделей), а в итальянской КМ – визуальные и осязательные. При этом процесс метафоризации может быть мотивирован/подкреплен разными прагматическими аспектами, связанными с историей, культурой, традицией того или иного народа .

При исследовании ВФ номинаций нашей ТГ выяснилось, что 3 .

вкусовые характеристики в момент наречения анализируемых фитонимов оказались не востребованными. Только с течением времени человек стал придавать больше значение вкусовым ощущениям, что и отразилось в процессе метафоризации русских фитонимов (в частности, ягодных номинаций), в то время как в ИЯ вкусовая характеристика осталась не востребованной и в процессах вторичной номинации .

Проведенный анализ показал, что переносные значения номинаций 4 .

съедобных растений выступают средством репрезентации оценочных знаний о человеке (о его внешнем виде, поведении, интеллекте и т.д.), а также способом формирования понятий о “невидимых” сущностях мира, таких как мысли и чувства, или абстрактных категорий. В ходе исследования было выявлено 4 основные метафорические модели: “съедобные растения человек”, “съедобные растения предмет”, “съедобные растения абстрактные явления”, “съедобные растения цвет”. Наиболее продуктивной является первая .

Изучение группы антропоморфных метафор показало, что путь 5 .

семантического развития большинства из них идет от внешнего вида съедобного растения (его формы, размера, цвета и особенностей поверхности) к внешнему облику человека и, реже, к его внутреннему миру. Однако процесс метафоризации порой усложняется: сначала происходит перенос наименования с внешних признаков растения на внешний вид человека, а далее уже от внешности человека

– к его внутренним качествам, в результате чего образуется сложная метафора, склонная к семному варьированию (сморчок – о маленьком невзрачном человеке

– о невзрачном, маленьком, жалком, подлом, трусливом и пр. человеке) .

Сопоставление с другими ТГ показало, что при метафорической 6 .

репрезентации внешнего облика человека в нашей ТГ доминируют метафоры, характеризующие отдельные части тела человека. В русской и итальянской МКМ намечается тенденция к образному изображению объектов с округлой формой (голова, глаза, живот и т.д.). При этом порой характеристики частей тела становятся общими характеристики человека (арбуз – большой живот – человек с большим животом; zucca ‘тыква’ – голова (большая глупая) – глупый человек) .

Наименования съедобных растений, в отличие от других фитонимов и зоонимов, оказались мало актуальными для изображения телосложения и роста, в то время как для физиологических и возрастных характеристик они более востребованы .

Сопоставление с ИЯ позволило выявить специфику метафорической 7 .

интерпретации действительности в описании внутренних качеств человека: в русской МКМ образы съедобных плодов проецируются преимущественно на отражение поведенческих и морально-нравственных качеств (с преобладаем негативных качеств, таких как ненадежность, вредность и др.), в то время как в итальянской – на описание интеллектуальных характеристик (глупость) .

При сравнении с зооморфизмами выяснилось следующее: а) большая 8 .

часть наших метафор дает информацию лишь о внешней характеристике объекта (глазки-смородинки, горошенки, вишни, миндальные, крыжовенные и др .

глаза), в то время как зооморфизмы нередко образно представляют как внешние, так и внутренние качества человека (совиные, бараньи, воловьи и др. глаза); б) при выявлении общих с зооморфизмами характеристик (например, старость, молодость, глупость и др.), фитоморфизмы отличаются от последних особой конфигурацией выводимых сем: например, у фитоморфизмов глупость ассоциируется больше с бесчувственностью (дуб, бревно), неповоротливостью (melone ‘дыня’, cetriolo ‘огурец’), с тупостью (кочан), а у зооморфизмов – с упрямством (осел, бык, кабан), неопытностью (щенок), надменностью и высокомерием (индюк) и др .

Процесс образования предметных метафор является особенностью 9 .

нашей ТГ. Метафоры образуются на основе сходства между внешним видом плода и объектом сравнения (форма, цвет и т.п.) и встречаются как в бытовой, так и в научно-технической сфере (особенно в ИЯ). В редких случаях процесс метафоризации идет дальше, и наблюдается переход с предметного мира в абстрактную сферу: яблочко центр мишени цель (попасть в яблочко ‘точно, правильно угадать, сказать’); fava ‘боб’ избирательный шарик голос и др .

(расширение происходит путем метонимического сдвига) .

Абстрактные метафоры характеризуются нерегулярностью и 10 .

непоследовательностью в обоих языках. Тем не менее, среди выявленных русских абстрактных метафор особую роль играют номинации плодов и ягод и их вкусовая характеристика (изюминка, перчинка, малина, клубничка) .

Наименования съедобных плодов регулярно используются в обеих 11 .

ЯКМ в качестве цветообозначений, что позволяет говорить об особой важности семы “цвет” в структуре ЛЗ слов этой группы. Небольшая количественная разница между двумя цветовыми системами (в РЯ выявлено 32 единицы, а в ИЯ –

26) объясняется тем, что в РЯ номинации ягод образуют цветовые метафоры в два раза чаще, чем в ИЯ .

В русской МКМ, в отличие от итальянской, ягодные и грибные номинации играют существенную роль в процессе метафоризации. В этой избирательности проявляются особенности видения мира и менталитета русского народа. Названия грибов и ягод формируют антропоморфные метафоры: первые используются для характеристики старого, неприятного по виду и по характеру мужчины (негативная оценка), а вторые – молодой, приятной, свежей девушки (положительная оценка). При этом русские названия ягод развивают также абстрактные и цветовые метафоры. Таким образом, можно говорить о лексической и семантической лакуне в ИЯ .

Для передачи метафорических значений, отсутствующих в итальянских ягодных и грибных номинациях и, соотвественно, заполнения лакуны более эффективными языковыми средствами являются реметафоризация и деметафоризация. В первом случае чаще всего происходит культурологическая адаптация к миропониманию и системе стереотипных образов и эталонов, принадлежащих картине мира языка перевода (мухомор spaventapasseri ‘чучело’; сморчок sgorbio ‘клякса’, insetto ‘насекомое’, pidocchio ‘вошь’;

клюквенный ciliegia ‘черешневый’ и пр.). Однако есть случаи, когда переводчикам удается частично отобразить национально-культурный компонент оригинала путем сохранения: 1) ВФ русской метафоры (сморчок moccioso ‘сопляк’); 2) ВФ итальянской грибной номинации (сморчок spugna ‘губка’ – spugnola ‘сморчок’); 3) концептуальной модели ‘ягода – это цвет’ (клюквенный цвет color lampone ‘малиновый цвет’). Во втором деметафоризации утрачивается национально-культурологический компонент картины мира языкаисточника (сморчок ometto ‘человечек’, disgraziato ‘бедолага’; малиновый цвет arrossato ‘покрасневший’; клубничка dissolutezza ‘развращенность’, immoralit ‘безнравственность’ и др.) .

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Метафора играет основополагающую роль в формировании языковой картины мира. Традиционный подход к ней как к стилистическому тропу или механизму развития полисемии в языковой системе в современной науке сменился на изучение метафоры, в первую очередь, в качестве когнитивного инструмента, позволяющего отражать образное освоение действительности и выявлять национальную специфику метафорической картины мира. Таким образом, метафора обладает сложной, не собственно лингвистической природой, что объясняет междисциплинарный и комплексный характер современных лингвистических исследований данного явления .

В настоящей работе выделяется три основных направления исследования метафоры: семасиологическое, когнитивное и лингвокультуролигическое, опирающиеся на сопоставительный анализ двух языков, благодаря которому исследуются сходства и различия выявленных языковых и мыслительных систем .

Комплексный характер исследования выражается в наличии двух сопоставительных векторов. С одной стороны, фитонимические метафоры ТГ “Наименования съедобных растений” рассмотрены на фоне результатов изучения иных ТГ (другие фитоморфизмы и зооморфизмы), что позволяет обнаружить специфику метафорических моделей, характерных для ТГ “Наименования съедобных растений” .

С другой стороны, изучение метафорических процессов исследуемой лексики русского языка в сравнении с итальянским языком дает возможность выделить как общие тенденции метафоризации, так и особенности метафорической картины мира того или иного языкового сообщества .

В механизме формирования образно переосмысленных характеристик, выражаемых при помощи фитонимов ТГ “Наименования съедобных растений” раскрывается и закрепляется в слове сближение растительного мира и человека .

Исследуемая нами группа фитонимов представляет собой фрагмент более широкой системы – лексико-семантического поля “Растение”, которое, наряду с зоонимами, является одним из наиболее популярных источников образования метафорических номинаций .

Детальное семантико-прагматическое исследование, включающее внутренние и внешние сопоставительные аспекты, позволило выявить следующие доминирующие тенденции процессов метафоризации фитонимов исследуемой нами ТГ .

В результате соотнесения изначальной ВФ слов нашей ТГ и их вторичной образной номинации выяснилось, что признаки, изначально лежащие в основе ВФ, в процессе метафоризации нередко стираются, уступая место другим (боровик: место произрастания внешний облик человека). При этом вкусовое восприятие, которое в большей степени связано непосредственно со съедобным характером растений, является незадействованным в момент формирования исследуемых нами русских и итальянских метафор. Оно актуализируется, хотя и нерегулярно, только в процессе метафоризации русских фитонимов (изюминка, малина, клубничка и т.д.), а в ИЯ остается невостребованной .

Таким образом, существенно, что для русской ЯКМ доминируют визуальные (форма, размер и цвет), вкусовые и осязательные признаки, положенные в основу метафор, а для итальянской – только визуальные и осязательные .

Процесс семантической деривации русских и итальянских метафорических единиц характеризуется в основном одним деривационным шагом (внешний вид съедобного растения внешний облик человека). Однако в современной коммуникации процесс метафоризации продолжается; происходит семное варьирование, в результате которого семантика метафоры уложняется или расширяется (овощ ‘о больном человеке, который лишен сил, воли, интеллекта’ – ‘о здоровом человеке, который не имеет своего мнения’). Только в частных случаях механизм метафорообразования представляет собой цепочечный процесс, когда производное значение становится производящим для новых метафорических смыслов (кочан большая голова глупый человек; zucca ‘тыква’ голова глупый или упрямый человек) .

Вторичные номинации, полученные в результате процесса семантической деривации, могут выполнять как номинативную (глазное яблоко, луковица волос, cece, cipolla, porro и т.д.), так и оценочно-экспрессивную функции (щечкияблочки, нос картошкой, миндальные глаза, naso a patata ‘нос картошкой’ и др.) или совмещать обе эти функции (тыква, кочан, арбуз, rapa ‘репа’, zucca ‘тыква’, pera ‘груша’ и др.) .

При актуализации метафорической модели “съедобные растения человек”, являющейся самой частотной в обоих языках, выявляются метафоры, характеризующие внешние и внутренние качества человека .

Первые образуются регулярно и служат преимущественно для образного описания отдельных частей тела (c преобладанием метафор по форме), а вторые встречаются реже. В связи с метафорами, отражающими внутренние качества, сопоставление с ИЯ позволило выяснить, что в РЯ съедобные плоды чаще выступают образными эталонами для поведенческих и морально-нравственных качеств (с преобладаем негативных – таких как ненадежность: редиска, фрукт;

вредность: мухомор, сморчок, хрен и др.), в то время как в ИЯ – для интеллектуальных (глупость: carciofo ‘артишок’, broccolo ‘брокколи’, bietola ‘свёкла’ и др. ) .

Среди выявленных в двух языках антропоморфных метафор есть общие образы (тыква, репа, дыня, арбуз ‘о голове’ и/или ‘о глупом человеке’, арбуз ‘о большом животе’, нос картошкой, миндалные глаза, выжатый лимон и овощ ‘о вялом, обессиленном (или больном) человеке’ и др.) и национальноспецифические (в РЯ – вишня, смородина ‘о круглых, темных глазах’, ягодка, малина, вишенка ‘о молодой, красивой девушке’, сморчок, старый гриб, старый хрен ‘о старом, дряхлом и пр. человеке’ и др.; в ИЯ – cece ‘нут’, porro ‘лук-порей’ ‘о кожных наростах’, patatina ‘картошка’ ‘о милой, пухлой девочке’, melone ‘дыня’, broccolo ‘брокколи’, carciofo ‘артишок’ ‘о глупом, недалеком или простоватом человеке’ и др.). Только в редких случаях один и тот же плод развивает разные в двух языках метафорические значения (в РЯ огурцом называют свежего и здорового человека, а в ИЯ – глупого, бестолкого) .

Сравнение со смежными ТГ позволило выявить, что отличительной чертой нашей ТГ является формирование метафор, называющих объекты действительности и цветовые оттенки. Результаты детального анализа приводят к уточнению регулярности и продуктивности метафорических моделей “съедобные растения предмет” и “съедобные растения цвет”, что позволяет говорить об особой важности сем ‘форма’, ‘размер’ и ‘цвет’ в структуре ЛЗ слов этой группы .

Процесс формирования абстрактных метафор не очень продуктивен в обоих языках. Однако в группе фитометафор, образуемых по модели “съедобные растения абстрактные явления”, особую значимость приобретают ассоциации с маленьким размером (пшено, зерно, семечки, fava ‘боб’) и, только в РЯ, с вкусовой характеристикой плодов (изюминка, клубничка, перчинка, малина) .

Также здесь учитываются прагматические аспекты, связанные с историей, культурой того или иного народа (клюква, петрушка, giuggiola ‘унаби’) .

При этом внешнее сопоставление дало возможность выявить актуальность в русской МКМ грибных и ягодных номинаций, которые оказались невостребованными в итальянском метафорическом словаре. Они формируют антропоморфные метафоры: названия грибов используются преимущественно для характеристики старого, неприятного по виду и по характеру мужчины (негативная оценка), а номинации ягод – молодой, приятной, свежей девушки (положительная оценка). При этом ягодные номинации образуют предметные и цветовые метафоры. Данное отличие, на наш взгляд, объясняется разным уровнем значимости лесных продуктов для того или иного этноса Выявленная в ИЯ лексическо-семантическая лакуна в практике перевода в той или иной степени заполняется: либо при помощи метафорических указаний на более известный носителю ИЯ предмет (сморчок pidocchio ‘вошь’;

клюквенный цвет ‘черешневый цвет’), либо через color ciliegia неметафорические определения (сморчок omiciattolo ‘человечек’; рябиновый цвет rubicondo ‘румяный’) .

При образном представлении внешних и внутренних свойств человека на первый взгляд кажется, что зооморфизмы и фитоморфизмы повторяют друг друга и дублируют семантическую и прагматическую информацию. И те, и другие характеризуют как внешние, так и внутренние признаки человека. Однако зооморфизмы в большей степени служат для отражения свойств характера и особенностей поведения (с совмещением и внешних характеристик), а фитоморфизмы – для описания внешних особенностей человека, порой переосмысленных в дальнейшем как поведенческие. Следует также отметить, что фитонимы, в отличие от зоонимов, не склонны к регулярному формированию сложных, многокомпонентных метафор .

Внутриязыковое сопоставление со смежными ТГ позволило нам продемонстрировать, что при выявлении сходных характеристик (молодость, старость, глупость и др.) зооморфизмы и фитоморфизмы существенно различаются по набору семантических признаков, сопровождающих основной признак. Например, в фитометафорах молодость ассоциируется с женской красотой, свежестью (ягода, малина, персик), а старость – с невзрачностью, вялостью, неприятностью (сморчок, старый гриб и др.), в то время как в зооморфизмах молодость относится к неопытности, беспомощности (теленок, цыпленок, щенок), а старость может также вызывать ассоциации с положительными характеристиками человека, такими как бывалость, опытность (старый/стреляный воробей) .

Подводя итоги, отметим, что посредством фитонимических метафор ТГ “Наименования съедобных растений” моделируются определенные образы мира и человека, которые, безусловно, семантически и функционально соотносятся с метафорами и смежных ТГ, с которыми они находятся в отношениях дополнительности и дифференциации смыслов .

СПИСОК ПРИНЯТЫХ СОКРАЩЕНИЙ

АС - Активного словаря русского языка Ю.Д. Апресяна 1 .

БАС – Словарь русского литературного языка в 17 томах АН СССР .

2 .

БД – база данных 3 .

БСЖ – Большой словарь русского жаргона (В.М. Мокиенко) .

4 .

БСРЖ – Большой словарь русского жаргона 5 .

БСРП – Большой словарь русских поговорок В.М. Мокиенко, Т.Г .

6 .

Никитиной .

БТСК – Большой толковый словарь С.А. Кузнецова .

7 .

БТФСМ – Большой толково-фразеологический словарь М.И. Михельсона .

8 .

ИЯ – итальянский язык 9 .

ККМ – концептуальная картина мира 10 .

КСКТ – Краткий словарь когнитивных терминов В.З. Демьянкова, Е.С .

11 .

Кубряковой и др .

ЛЗ – лексическое значение 12 .

ЛСВ – лексико-семантический вариант 13 .

ЛЭС – Лингвистический энциклопедический словарь .

14 .

МАС – Толковый словарь русского языка в 4-х томах под ред. А.П .

15 .

Евгеньевой .

МКМ – метафорическая картина мира 16 .

НКРЯ – Национальный корпус русского языка 17 .

НЯКМ – национальная языковая картина мира 18 .

РЯ – русский язык 19 .

СМ – словообразовательные метафоры 20 .

СРА – Словарь русского арго 21 .

СРПМ – Словарь русской пищевой метафоры под. ред. Е.А. Юриной 22 .

СРС – Словарь русских синонимов .

23 .

ССРЛЯ – Словарь современного русского литературного языка .

24 .

СТСРЯЕ – Современный толковый словарь русского языка Т.Ф .

25 .

Ефремовой ТСОШ – Толковый словарь русского языка под ред. С.И. Ожегова и Н.Ю .

26 .

Шведовой .

ТСУ – Толковый словарь Д.Н. Ушакова .

27 .

УДПТСМ – Универсальный дополнительный практический толковый 28 .

словарь И. Мостицкого .

ЭС – Энциклопедический словарь (2009) .

29 .

ЯКМ – языковая картина мира 30 .

DISC – Итальянский словарь Сабатини-Колетти .

31 .

DMD – Словарь устойчивых выражений Куарту 32 .

GDA – Большой итальянский словарь Габриелли 33 .

GDIG – Большой словарь итальянского языка Гарцанти 34 .

GRADIT – Большой словарь употребления T. Де Мауро .

35 .

PEC – Perugia corpus 36 .

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

а) научно-исследовательская литература Алефиренко, Н.Ф. Лингвокультурология. Ценностно-смысловое 1 .

пространство языка. Учебное пособие / Н. Ф. Алефиренко. – М.: Флинта, 2010. – 288 с .

Алефиренко, Н.Ф. Фразеология в свете современных лингвистических 2 .

парадигм / Н. Ф. Алефиренко. – М.: Элипс, 2008. – 271 с .

Апресян, Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного 3 .

описания / Ю. Д. Апресян // Вопросы языкознания. – 1995а. – № 1. – С. 37-67 .

Апресян, Ю.Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики 4 .

(краткий очерк) / Ю. Д. Апресян. – М.: Просвещение, 1966. – 301 с .

Апресян, Ю.Д. Избранные труды том 1. Лексическая семантика .

5 .

Синонимические средства языка. 2-е изд., испр. и доп. / Ю. Д. Апресян. – М.: Школа "Языки русской культуры", 1995. – 472 с .

Апресян, Ю.Д. О регулярной многозначности / Ю. Д. Апресян // Известия 6 .

АН СССР. Сер. Литературы и языка. – Т. XXX. Вып. 6. М.: 1971. – С. 509-523 .

Апресян, Ю.Д. Прагматическая информация для толкового словаря / Ю.Д .

7 .

Апресян // Прагматика и проблемы интенсиональности. – М.: ИНИОН АН СССР, 1988. – С. 3-22 .

Арбатский, Д.И. Основные способы толкования значений слов / Д. И .

8 .

Арбатский // Русский язык в школе, 1970. № 3. С. 26–31 .

Арутюнова, Н.Д. Метафора и дискурс: монография / Н. Д. Арутюнова // 9 .

Теория метафоры. – М.: Прогресс, 1990. – С. 5-32 .

Арутюнова, Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт / Н. Д .

10 .

Арутюнова – М.: Наука, 1988. – 341 с .

Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека: монография / Н. Д. Арутюнова. – М.:

11 .

Языки русской культуры, 1998. – 896 с .

Арутюнова, Н.Д. Языковая метафора. (Синтаксис и лексика) / Н. Д .

12 .

Арутюнова // Лингвистика и поэтика. – М.: Наука, 1979. – 309 с .

Бабина, Л.В. Метафорические модели, определяющие формирование 13 .

переносных значений фитонимических единиц (на материале английского, русского и французского языков) / Л. В. Бабина, А. Г. Дементьева // Вестник Северо-Осетинского государственного университета. Общественные науки .

– 2011. – С. 180-185 .

Байрамова, Л.З. Лингвистические лакунарные единицы и лакуны / Л. З .

14 .

Байрамова // Вестник Челябинского государственного университета .

Филология. Искусствоведение. – № 25 (240). – 2011. – С. 22-28 .

Балалыкина, Э.А. Внутренняя форма слова и наименования животных в 15 .

русском языке / Э.А. Балалыкина // Ученые записки Казанского университета. - №5. – 2013. – С. 196-205 .

Балашова, Л.В. Русская метафора: прошлое, настоящее и будущее / Л. В .

16 .

Балашова. – М.: Языки славянской культуры, 2014. – 496 с .

Балли, Ш. Французская стилистика / Ш. Балли. – М.: Изд-во иностр. лит-ры, 17 .

1961. – 394 с .

Баранов, А.Н. Предисловие редактора. Когнитивная теория метафоры почти 18 .

20 лет спустя / Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – С. 3-20 .

Баранов, А.Н. Русская политическая метафора (материалы к словарю) / А .

19 .

Н. Баранов, Ю. А. Караулов – М.: Ин-т рус. яз. РАН, 1991. – 193 c .

Барачеева, Е.И. Метафоризация русских глаголов обработки как 20 .

интерпретационный механизм (в сопоставлении с английским языком) :

дис. … канд. филол. наук : 10.02.01 / Е. И. Баранчеева. – Новосибирск, 2007. – 237 с .

Басалаева, Е.Г. Прагматический компонент и способы его семантизации в 21 .

электронной базе данных / Е. Г. Басалаева // Вестник Новосибирского государственного педагогического университета. – 2016. – № 6. – С. 112-125 .

Берков В.П. Слово в двуязычном словаре / В. П. Берков. – Таллин: Валгус, 22 .

1977. – 140 с .

Биржакова, Е.Э. Об определениях в толковом словаре слов, обозначающих 23 .

животных / Е. Э. Биржакова //«Лексикографический сборник», вып. II. – М., 1957. – 190 с .

Блинова, О.И. Внутренняя форма слова и ее функции / О. И. Блинова // 24 .

Русистика сегодня. – М.; 1995. № 2. – С. 114-124 .

Блинова, О.И. Внутренняя форма слова: мифы и реальность / О. И. Блинова 25 .

// Вестник Томского государственного университета. Филология. – 2012.– №4(20). – С. 5-11 .

Блинова, О.И. Мотивология и ее аспекты / О. И. Блинова. – Томск:

26 .

Издательство Томского университета, 2007. – С. 107-110 .

Блинова, О.И. Явление мотивации слов: лексикологический аспект / О. И .

27 .

Блинова. – М.: Книжный дом "ЛИБРОКОМ", 2010. – 208 с .

Блэк, М. Метафора / М. Блэк //Теория метафоры / под. ред. Н.Д .

28 .

Арутюновой. – М.: Прогресс, 1990. – 153-172 с .

Бонола, А. Различение семиотических, прагматических и культурных 29 .

компонентов лексического значения в двуязычной лексикографии русского и итальянского языков / А. Бонола // Вестник НГПУ. – 2015. – №2 (24). – С. 14-27 .

Боровкова, А.В. Метафоризация наименований растительной пищи в 30 .

русском языке: семасиологический и когнитивный аспекты / А. В .

Боровкова // Вестник Томского государственного университета. – 2014. – № 383(июнь). – С. 21-26 .

Брутян, Г.А. Язык и картина мира / Г. А. Брутян // НДВШ Философские 31 .

науки. – 1973. – №1. – С. 108-111 .

Брушлинский, А.В. Культурно-историческая теория мышления / А. В .

32 .

Брушлинский. – Москва, 1968. – 120 с .

Будагов, Р.А. Введение в науку о языке учеб. пособие / Р.А. Будагов. - 3-е 33 .

изд. - М. : Добросвет, 2003. – С. 91-93 .

Будагов, Р.А. Внутренняя форма слова / Р.А. Будагов // Русский язык. – М.:

34 .

Советская энциклопедия, 1979. – С. 43 – 44 .

Будаев, Э.В. Когнитивная теория метафоры: Новые горизонты / Э.В. Будаев, 35 .

А. П. Чудинов // Известия Уральского федерального университета. Вып. 1 .

Проблемы образования, науки и культуры. – 2013. – № 1. – С. 6-13 .

Будаев, Э.В. Метафора в политической коммуникации: монография / Э. В .

36 .

Будаев, А. П. Чудинов. – М.: Флинта: Наука, 2008. – 248 с .

Булгакова, О.В. Лингвистическое моделирование имиджа в экономическом 37 .

издании : дис. … канд. филол. наук : 10.02.01 / О. В. Булгакова. – Томск, 2009. – 200 с .

Бурнаев, К.А. «Старость» в русской и английской фразеологии / К. А .

38 .

Бурнаев // Вестник Воронежского государственного университета. Серия:

Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2012. – № 1. – С. 149-154 .

Быкова, Г.В. Лакунарность как категория лексической системологии : дис .

39 .

… д-ра филол. наук : 10.02.19 / Г. В. Быкова. – Воронеж, 1999. – 298 с .

Вардзелашвили, Ж.А. Метафорические номинации в русском языке / Ж. А .

40 .

Вардзелашвили. – Тблизи: Изд-во ТГПУ, 2001. – 234 с .

Василевич, А.П. Цвет и названия цвета в русском языке /А. П. Василевич, С .

41 .

Н. Кузнецова, С. С. Мищенко. – М.: КомКнига, 2005. – 216 с .

Вежбицкая, А. Обозначение цвета и универсалии зрительного восприятия / 42 .

А. Вежбицуая // Язык. Культура. Познание. – М.: Русские словари, 1996. – С. 231-291 .

Вежбицкая, А. Семантика. Культура. Познание: Общечеловеческие понятия 43 .

в культуроспецифичных контекстах / А. Вежбицуая // Thesis. Вып. 3. – М., 1993. – С. 185-206 .

Верещагин, Е.М. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании 44 .

русского языка как иностранного / Е. М. Верещагин, В. Г. Костомаров. –М.:

Изд-во МГУ, 1973. – 235 с .

Верещагин, Е.М. Лингвострановедческая теория слова / Е. М. Верещагин, В .

45 .

Г. Костомаров. – М.: Русский язык, 1980. – 320 с .

Вершинина, Т.С. Метафорические модели с исходной биологической 46 .

сферой в современном политическом дискурсе : дис. … канд. филол. наук :

10.02.01 / Т. С. Вершинина. – Екатеринбург, 2002. – 207 с .

Выготский, Л.С. Мышление и речь / Л. С. Выготский. – М.: Издательство 47 .

“Лабиринт”, 1999. – 352 с .

Виноград, Т. К процессуальному пониманию семантики / Т. Виноград // 48 .

Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XII. – М., 1983. – С. 123-170 .

Виноградов, В.В. Избранные труды. Лексикология и лексикография / В. В .

49 .

Виноградов. – М.: Наука, 1977. – 318 с .

Виноградов, В.В. История слов / В. В. Виноградов // Российская академия 50 .

наук. Отделение литературы и языка: Научный совет "Русский язык:

история и современное состояние". Институт русского языка РАН / Отв .

ред. чл.-корр. РАН Н. Ю. Шведова. – М.: Толк, 1994. – 1138 с .

Влахов, С. Непереводимое в переводе / С. Влахов, С. Флорин. – М.:

51 .

Международные отношения, 1980. – 344 с .

Воркачев, С.Г. Эталонность в сопоставительной лингвистике / С. Г .

52 .

Воркачев // Язык, сознание, коммуникация. Вып. 25. М., 2003. – С. 6-15 .

Воробьев, В.В. Общее и специфическое в лингвострановедении и 53 .

лингвокультуроведении / В. В. Воробьев // Слово и текст в диалоге культур .

– М.: Государственный институт русского языка им. А. С. Пушкина, 2000. – 243 с .

Воробьев, В.В. Лингвокультурология: Монография / В. В. Воробьев. – М.:

54 .

Изд-во РУДН, 2006. – 330 с .

Воробьев, В.В. Сопоставительная лингвокультурология как новое научное 55 .

направление / В. В. Воробьев, Г. М. Полякова // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия Русский и иностранный языки и методика их преподавания. – 2012. – №2. – С. 13-18 .

Гак, В.Г. К проблеме гносеологических аспектов семантики слова / В. Г. Гак 56 .

// Вопросы описания лексико-семантической системы языка: Тез. докл .

науч. конф. – М., 1971. Ч. I. – С. 95-98 .

Гак, В.Г. К проблеме общих семантических знаков / В. Г. Гак // Общее и 57 .

романское языкознание. – М.:1972. – С. 144-155 .

Гак, В.Г. Сравнительная типология французского и русского языков / В. Г .

58 .

Гак. – Л.: Просвещение, 1976. – с. 286 .

Гак, В.Г. Сопоставительная лексикология (на материале французского и 59 .

русского языков) / В. Г. Гак. – М.: Междунар. Отношения, 1977. – 264 с .

Гак, В.Г. К типологии лингвистических номинаций / В. Г. Гак // Языковая 60 .

номинация. Общие вопросы. – М.: Наука, 1977а. – с. 230-293 .

Гак, В.Г. Метафора: универсальное и специфическое / В. Г. Гак // Метафора 61 .

в языке и тексте. – М.: Наука, 1988. – с. 11-25 .

Гак, В.Г. О контрастивной лингвистике / В. Г. Гак // Новое в зарубежной 62 .

лингвистике. Вып. 25. Контрастивная лингвистика. – М.: Прогресс, 1989. – с. 5-17 .

Гак, В.Г. Национально-культурная специфика меронимических 63 .

фразеологизмов / В. Г. Гак // Фразеология в контексте культуры – М.: Языки русской культуры, 1999. – с. 260-268 .

Гак, В.Г. Теоретическая грамматика французского языка / В. Г. Гак. – М.:

64 .

Добросвет, 2000. – 832 с .

Галимова, Д.Н. Метафорическая картина мира русских говоров Амурской 65 .

области: структурный и функциональный аспекты : автореф. дис. … канд .

филол. наук : 10.02.01 / Д. Н. Галимова. – Томск, 2010. – 26 с .

Глушкова, В.В. Номинативная модель «дерево – человек» в русском и 66 .

болгарском языках / В. В. Глушкова // Ономастика и диалектная лексика: сб .

науч. тр. Екатеринбург, 1999. Вып. 3. С. 238–241 .

Голованивская, М.К. Французский менталитет с точки зрения носителя 67 .

русского языка / М. К. Голованивская. – М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 1997. – 278 с .

Горский, Д.П. Роль языка в познании / Д. П. Горский // Мышление и язык. – 68 .

М., 1957. – С. 73-116 .

Гумбольдт, В. Избранные труды по языкознанию / В. Гумбольдт. – М.:

69 .

Прогресс, 1984. – с. 400 .

Гумбольдт, В. Язык и философия культуры / В. Гумбольдт. – М.: Прогресс, 70 .

1985. – 452 с .

Гутман, Е.А. Зооморфизмы в современном французском языке в 71 .

сопоставлении с русским / Е. А. Гутман, М. И. Черемисина // В помощь преподавателям иностранных языков: Сб. статей. – Новосибирск, 1972. – Вып. 3. – с. 42-60 .

Гутман, Е.А. Сопоставительный анализ зооморфных характеристик (на 72 .

материале русского, английского и французского языков) / Е. А. Гутман, Ф.А. Литвин, М. И. Черемисина // Национально-культурная специфика речевого поведения. – М., 1977. – с. 147-165 Дементьева, А.Г. Когнитивные основы формирования переносных значений 73 .

фитонимов (на материале английского, русского и французского языков) :

автореф. дис. … канд. филол. наук : 10.02.19 / А. Г. Дементьева. – Тамбов, 2012. – 24 с .

Дзюба, Е.В. Лингвокогнитивная категоризация в русском языковом 74 .

сознании: монография / Е. В. Дзюба. – Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т., 2015. – 286 с .

Евстафова, Я.А. Лингвокогнитивные аспекты перевода 75 .

антропоцентрических концептуальных метафорических моделей (на материале английской художественной литературы конца XIX – начала XX века) : автореф. дис. … канд. филол. наук : 10.02.20 / Я. А. Евстафова. – Челябинск, 2011. – 24 с .

Ефимович, Ю.Е. Метафора в аспекте лингвокультурологии : дис. … д-ра .

76 .

Филол. наук : 10.02.01 / Ю. Е. Ефимович. – СПб, 2012. – 348 с .

Жельвис, В.И. Опыт систематизации англо-русских лакун / В. И. Жельвис, 77 .

И. Ю. Марковина // Исследование проблем речевого общения. – М.: Наука, 1979. – 194 с .

Зализняк, А.А. Семантическая деривация в синхронии и диахронии: проект 78 .

создания «Каталога семантических переходов» / А. А. Зализняк // Вопросы языкознания. – М., 2001. – №2. – С. 13-25 .

Звегинцев, В.А. Язык и лингвистическая теория / В. А. Звенгинцев. – М.:

79 .

Эдиториал УРСС, 2001. – 131 с .

Иванищева, О.Н. Лексикографирование культуры в двуязычном словаре :

80 .

дис. … д-ра. Филол. наук : 10.02.19 / О. Н. Иванищева. – СПб, 2005. – 410 с .

Илюхина, Н.А. Метафорический образ в семасиологической интерпретации 81 .

/ Н. А. Илюхина. – М.: Флинта наука, 2010. – 320 с .

Исаев, Ю.Н. О природе и сущности коннотации / Ю. Н. Исаев // Сборник 82 .

трудов молодых ученых Чувашского государственного университета имени И.Н. Ульянова. – Чебоксары, 1999. – С. 39-46 Карасик, В.И. Лингвокультурный компонент как единица исследования / В .

83 .

И. Карасик, Г. Г. Слышкин // Методологические проблемы когнитивной лингвистики / под ред. И.А. Стернина. – Воронеж: ВорГУ, 2001. – С. 75-79 .

Кирпичников, А.Н. Крепость Орешек / А. Н. Кирпичников, В. М. Сапков. – 84 .

Л.: Лениздат, 1979. – 118 с .

Клименко, А.П. Проблема лексической системности в 85 .

психолингвистическом освещении : автореф. дис. … д-ра филол. наук / А .

П. Клименко. – Минск, 1980. – 41 с .

Кобозева, И.М. Лингвистическая семантика / И. М. Кобозева. – М.:

86 .

Едиториал УРСС, 2000. – 350 с .

Кобозева, И.М. Семантические проблемы анализа политической метафоры / 87 .

И. И. Кобозева // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. – 2001. – №6. – С. 132Ковшова, М.Л. Семантика и прагматика фразеологизмов 88 .

(лингвокультурологический аспект) : автореф. дис. … д-ра филол. наук :

10.02.19 / М. Л. Ковшова. – М., 2009. – 49 с .

Козинец, С.Б. Классификация словообразовательных метафор по степени 89 .

семантической связи с производящими / С. Б. Козинец // Вестник Челябинского государственного университета. – 2008. – № 21. – С. 86-89 .

Комиссаров, В.Н. Теория перевода (лингвистические аспекты). Учеб. для 90 .

ин-тов и фак. иностр. яз. / В. Н. Комиссаров. - М.: Высш. шк., 1990. – 253 с .

Конрад, Н.И. Восемь стансов об осени Ду Фу / Н. И. Конрад // Запад и 91 .

Восток. – М.: Наука, 1972. – С. 150-173 .

Корнилов, О.А. Языковые картины мира как производные национальных 92 .

менталитетов / О. А. Корнилов. – М.: ЧеРо, 2003. – С. 112 .

Коровашко, А.В. Почему – редиска? / А. В. Коровашко // Новый мир. –2015 .

93 .

–№ 6. – С. 190-194 .

Кравцова, Ю.В. Метафорическая картина мира как способ образной 94 .

репрезентации действительности / Ю. В. Кравцова, В. Сяо // Система і структура східнослов'янських мов : Збірник наукових праць. – К.: Вид-во НПУ ім. М. П. Драгоманова, 2015. – Вип. 9. – С. 76-84 .

Кропотухина, П.В. Фитоморфная метафора в современном политическом 95 .

дискурсе России, США и Великобритании : автореф. дис. … канд. филол .

наук : 10.02.20 / П. В. Кропотухина. – Екатеринбург, 2011. – 24 с .

Крушельницкая, К.Г. Очерки по сопоставительной грамматике немецкого и 96 .

русского языков / К.Г. Крушельницкая. – М.: ИЛ, 1961. – 265 с .

Кубрякова, Е.С. Роль словообразования в формировании языковой картины 97 .

мира / Э. С. Кубрякова // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира / отв. Ред. Б.А. Серебренников. – М.: Наука, 1988. – С. 141Кубрякова, Е.С. Язык и знание: на пути получения знание о языке: части 98 .

речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира / Е. С .

Кубрякова. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 560 с .

Кузнецова, Э.В. Лексикология русского языка / Э. В. Кузнецова. – М.:

99 .

Высш. Шк., 1989. – 216 с .

100. Кузьмина, М.А. Метафорические прилагательные-цветообозначения в русском и итальянском языках (па материале толковых словарей) / М. А .

Кузьмина // Вестник НГУ. Серия: История, филология. Т. 7. Вып. 2:

Филология. – Новосибирск, 2008. С. 3-9 .

101. Кузьмина, М.А. Русская и итальянская адъективная метафоризация в сопоставительном аспекте : дис. … канд. Филол. наук : 10.02.20 / М. А .

Кузьмина – Новосибирск, 2008. – 191 с .

102. Кукушкин, Е.И. Познание, язык, культура / Е. И. Кукушкин. – М.: Изд-во МГУ, 1984. – 264 с .

103. Кунин, А.В. Курс фразеологии современного английского языка / А. В .

Кунин. – М.: Высш. шк., Дубна: Изд. центр «Феникс», 1996. – 381 c .

104. Лагута, О.Н. Метафорология: теоретические аспекты. Ч. 1. Метафорология:

проникновение в реальность / О. Н. Лагута. – Новосибирск: Изд-во НГУ, 2003. – 114 с .

105. Лагута, О.Н. Метафорология: теоретические аспекты. Ч. 2 .

Лингвометафорология: основные подходы / О. Н. Лагута. – Новосибирск:

Изд-во НГУ, 2003а. – 208 с .

106. Лакофф Д., Джонсон М., Метафоры, которыми мы живем / Дж. Лакофф, М .

Джонсон // Теория метафоры / под. ред. Н.Д. Арутюновой. – М.: Прогресс, 1990. – С. 367-415 .

107. Лакофф, Д. Метафоры, которыми мы живем / Д. Лакофф, М. Джонсон. – М.:

Едиториал УРСС, 2004. – 256 с .

108. Левин, Ю.И. Русская метафора: синтез, семантика, трансформация / Ю. И .

Левин // Уч. зап. Тартуского ун-та. 1969. Вып. 236, ч. IV. С. 260-305 .

109. Левин, Ю.И. Структура русской метафоры / Ю. И. Левин // Труды по знаковым системам. – Тарту, 1965. Т. 2. – С. 293-299 .

110. Леонтьева Т. В. Интеллект человека в русской языковой картине мира:

монография / Т. В. Леонтьева; под ред. Е. Л. Березович. – Екатеринбург:

Изд-во ГОУ ВПО «Рос. гос. проф.-пед. ун-т», 2008. – 280с .

111. Летова, А.М. Семантические особенности фитонимов в русском фольклоре :

дис. … канд. филол. наук : 10.02.01 / А. М. Летова. – М., 2012. – 198 с .

112. Лихачев, Д.С. К специфике художественного слова / Д. С. Лихачев // Известия АН СССР. Сер. лит. и яз. – 1979. – Т. 38, № 6. – С. 509 - 512 .

113. Лопатин В.В. Метафорическая мотивация в русском словообразовании / В.В. Лопатин // Актуальные проблемы русского словообразования. – Т. 143 .

– Ташкент, 1975. – С. 53-57 .

114. Лосев, А.Ф. О понятии языковой валентности / А. Ф. Лосев // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. – 1981. – Т. 40, № 5. – С. 406-415 .

115. Лукьянова, H.A. Лексико-семантическая группа 'человек ленивый' в диалектной системе (опыт семантического анализа) / Н. А. Лукьянова //

Русская лексика в историческом и синхронном освещении. – Новосибирск:

Наука, Сиб. отделение, 1985. – С. 58-79 .

116. Лукьянова, Н.А. Экспрессивная лексика разговорного употребления / Н. А .

Лукьянова. – Новосибирск: Наука; Сибир. отд-ние, 1986. – 230 с .

117. Маругина, Н.И. Концепт «Собака» как элемент русской языковой картины мира / Н. И. Маругина // Язык и культура. Научный периодический журнал .

– Томск: Изд-во ТГУ, 2009. № 2 (6). – С. 11-30 .

118. Маслов, Ю.С. Введение в языкознание: учеб. для филол. спец. вузов / Ю. С .

Маслов – М.: Высшая школа, 1987. – 272 с .

119. Маслова, В.А. Лингвокультурология: учеб. пособие для студ. высш. учеб, заведений / В. А. Маслова. – М.: Издательский центр «Академия», 2001. – 208 с .

120. Махонина, А.А. Проблема описания лексической лакунарности: на материале русско-английских субстантивных лакун : автореф. дис. … канд .

филол. наук : 10.02.19 / А. А. Махонина. – Воронеж, 2006. – 16 с .

121. Мишанкина, Н.А. Метафорические модели звучания в русской языковой картине мира / Н. А. Мишанкина, З. И. Резанова, Д. А. Катунин // Метафорический фрагмент русской языковой картины мира: ключевые концепты. – Воронеж, 2003. – С. 76-144 .

122. Мишанкина, Н.А. Метафора в науке: парадокс или норма? / Н. А .

Мишанкина. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2010. – 282 с .

123. Моисеев, М.В. Сопоставительная лингвокультурология английского и русского языков: учебное пособие / М. В. Моисеев, Н. Г. Гичева. – Омск :

Изд-во ОмГУ, 2009. – 186 с .

124. Моисеева, С.А. Семантическое поле глаголов восприятия в западнороманских языках: монография / С. А. Моисеева. – Белгород: Изд-во БелГУ, 2005. – 248 с .

125. Муравьев, В.Л. Лексические лакуны (на материале лексики французского и русского языка) / В. Л. Муравьев. – Владимир, 1975. – 96 с .

126. Муравьев, В.Л. Проблемы возникновения этнографических лакун: пособие по курсу типологии русского и французского языков / В. Л. Муравьев. Владимир: ВГПИ, 1980. – 106 с .

127. Мусаева, О.И. Флористическая метафора как фрагмент национальной картины мира (на материале русского и испанского языков) : дис. … канд .

филол. наук : 10.02.19 / И. О. Мусаева. – Воронеж, 2005. – 203 с .

128. Мусси, В. Семантические и лингвокультурологические аспекты изучения энтомологических метафор в русском языке (в сопоставлении с итальянским) : дис. … канд. филол. наук: 10.02.01 / В. Мусси. – Новосибирск, 2014. – 262 с .

129. Мусси, В. Лексикографирование переносного значения в русскоитальянских и итальянско-русских двуязычных словарях (на материале энтомологической лексики) / В. Мусси // Вестник НГПУ. – 2015. №2 (24). – С. 66-75 .

130. Никитин, М.В. Курс лингвистической семантики: уч. Пособие для студентов, аспирантов и преподавателей лингвистических дисциплин в школах, лицеях, колледжах и вузах / М. В. Никитин. – СПб: Научный центр проблем диалога, 1996. – 756 с .

131. Никитин, М.В. Основы лингвистической теории значения / М. В. Никитин .

– М.: Высшая школа, 1988. – 168 с .

132. Падучева, Е.В. Метафора и ее родственники / Е. В. Падучева. // Сокровенные смыслы. Слово, текст, культура: сб. ст. в честь Н.Д .

Арутюновой. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – С. 187-203 .

133. Падучева, Е.В. Динамические модели в семантике лексики / Е. В. Падучева .

– СПб.: Экополис и культура, 2004а. – 608 с .

134. Панкова, Т.Н. Национальная специфика метафорической номинации (на материале русских и английских лексем, объединенных семантическим компонентом «растение») : дис. … канд. Филол. наук : 10.02.19 / Т. Н .

Панкова. – Воронеж, 2009. – 196 с .

135. Петренко, В.Ф. Введение в экспериментальную психологию: исследование форм репрезентации в обыденном сознании / В. Ф. Петренко. – М: МГУ, 1983. – 250 с .

136. Петров, В.В. Язык и логическая теория: в поисках новой парадигмы / В. В .

Петров // «Вопросы языкознания», 1988, №2, с.41. См. также сб.: Новое о зарубежной лингвистике, вып. XXIII: Когнитивные аспекты языка. – М., 1988 .

137. Петрова, З.Ю. Регулярная метафорическая многозначность в русском языке как проявление системности метафоры / З. Ю. Петрова // Проблемы структурной лингвистики 1985-1987. – М.: Прогресс, 1989. – С. 120-133 .

138. Плотников, Б.А. Исследование лексического значения путем квантитативного анализа дистрибутивных свойств слова : автореф. дис. … д-ра филол. наук / Б. А. Плотников. – Минск, 1981. –42 с .

139. Плотникова, А.М. Когнитивные аспекты изучения семантики (на материале русских глаголов): Учеб. пособие/ А. М. Плотникова. – Екатеринбург: Издво Урал. ун-та, 2005. – 140 с .

140. Попова, З.Д. Семантическое пространство языка как категория когнитивной лингвистики / З. Д. Попова // Вестник ВГУ. Серия 1. Гуманитарные науки. – 1996. – № 2. – С. 64-69 .

141. Попова, З.Д. Язык и национальная картина мира / З. Д. Попова, И. А .

Стернин. Изд. 4-е, стер. – М.-Берлин: Директ-Медиа, 2015. – 101 с .

142. Постовалова, В.И. Картина мира в жизнедеятельности человека / В. И .

Постовалова // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира .

М.: Наука, 1988. – С. 8-69 .

143. Постовалова, В.И. Лингвокультурология в свете антропологической парадигмы (к проблеме оснований и границ современной фразеологии) / В .

И. Постовалова // Фразеология в контексте культуры. М.: Наука, 1999. – С .

25 .

144. Постовалова, В.И. Существует ли языковая картина мира? / В. И .

Постовалова // Сб. науч. трудов Московского педагогического института иностр. языков. – М., 1987. – № 284. – С. 65-72 .

145. Потебня, А.А. Из записок по русской грамматике. Т 1-2 / А. А. Потебня. – М.: Учпедгиз, 1958 .

146. Потебня, А.А. Мысль и язык /А. А. Потебня // Слово и миф. – М.: Правда, 1989. – 98 c .

147. Потебня, А.А. Теоретическая поэтика / А.А. Потебня. – М.: Высшая школа, 1990. – 314 с .

148. Пуцилева, Л.Ф. Культурно детерминированные коннотации русских зоономов и фитонимов (на фоне итальянского языка) : дис. … канд. филол .

наук : 10.02.01 / Л. Ф. Пуцилева. – СПб, 2009. – 238 с .

149. Райхштейн А.Д. Сопоставительный анализ немецкой и русской фразеологии / А. Д. Райхштейн. – M.: Высш. шк., 1980. – 143 с .

150. Рахилина, Е.В. Когнитивная семантика: история, персоналии, идеи, результаты / Е. В. Рахилина // Семиотика и информатика. – Вып. 36. – М.:

Русские словари, 1998. – С. 274-322 .

151. Рахилина, Е.В. О семантике прилагательных цвета / Е. В. Рахилина // Наименования цвета в индоевропейских языках: системный и исторический анализ. - М.: КомКнига, 2007. - С. 29-39 .

152. Резанова, З.И. Метафорический фрагмент русской языковой картины мира:

идеи, методы, решения / З. И. Резанова // Вестник Томского государственного университета. Сер. «Филология». – Томск, 2010. – № 1(9)

– С. 26-43 .

153. Резанова, З.И. Языковая картина мира: взгляд на явление сквозь призму термина-метафоры / З. И. Резанова // Картина мира: Модели, методы, концепты. Материалы Всероссийской междисциплинарной школы молодых ученых «Картина мира: язык, философия, наука» (1–3 ноября 2001 г.). – Томск, 2002. – С. 28-34 .

154. Рыжкина, О.А. Лексико-семантическая группа зооморфизмов с общим семантическим компонентом «неловкий» / О.А. Рыжкина // Актуальные проблемы лексикологии и словообразования. – Новосибирск: Изд. НГУ, 1978. – № 7. – С. 25-33 .

155. Сагитова, А.Ф. Внутренняя форма слова как результат когнитивнооценочной деятельности человека («флора», «фауна») : автореф. дис... .

канд. филол. наук : 10.02.01 / А. Ф. Сагитова. – Уфа, 2008. – 24 с .

156. Садыкова, И.В. Обозначение красного цвета в русском языке в историкоэтимологическом аспекте : автореф. дис. … канд. филол. наук : 10.02.01 / И .

В. Садыкова. – Томск, 2006. – 23 с .

157. Сепир, Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии / Э. Сепир. – М.: Прогресс, 1993. – 656 с .

158. Серебрянников, Б.А. Как происходит отражение картины мира в языке / Б .



Pages:     | 1 || 3 |

Похожие работы:

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" Кафедра немецк...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования "Уральский государственный педагогический университет" Инстит...»

«ПРУДОВЫЙ БИОПРЕСС-ФИЛЬТР UV-C ИНСТРУКЦИЯ CPF-5000/10000/15000 1. ИНСТРУКЦИЯ ПО ПРИМЕНЕНИЮ Прочтите эти инструкции и ознакомьтесь с устройством перед первым его применением. Крайне необходимо соблюдать...»

«Материалы Учредительного съезда Общероссийской общественной организации "Ассоциация учителей литературы и русского языка" Москва УДК ББК Материалы Учредительного съезда Общероссийской общественной организации "Ассоциация учителей литературы и русского языка". – М., 2014. – 129 с.Редакционн...»

«ПОЛОЖЕНИЕ о личном соревновании "XBikes Championship 2018" (Чемпионат по шоссейно-кольцевым мотогонкам) 1. Цели и задачи.1.1. Популяризация и развитие шоссейно-кольцевых мотоциклетных гонок в России и привлечение молодежи к занятиям мотоспортом.1.2. Выявление сильнейших спортсменов и подготовка их для участия в Чемпионате Росси...»

«Сценарий новогоднего утренника. Средняя группа. Новогодний утренник в средней группе Музыкальный руководитель МАДОУ Боровский детский сад Журавушка Сказка Л.П. Как ребята Снегурочку выручали Действующие лица : Ведущий Дед Мороз Снегурочка Баба – Яга Дети Под звуки фанфар в зал входит ведущий. ( Под музык...»

«Б. М. Неменский КОНТРАСТНОСТЬ ЗАДАЧ УЧЕБНЫХ ПОСТАНОВОК ПО ЖИВОПИСИ: "Искусство рождается в точке пересечения реальной действительности с личностью художника" Ю. Пименов Может ли учебная постановка дать то, что дает неорганизованная педагогом реа...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РФ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ "ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГУМАНИТАРНОПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ" ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ Кафедра новейшей русской литературы Выпускная ква...»

«Муниципальное автономное дошкольное образовательное учреждение "Росинка" муниципального образования г. Ноябрьск В помощь родителям ИГРЫ СО СЛОВАМИ И ЗВУКАМИ Подготовили: учителя-логопеды Бешлиу Е.Е., Кадочникова Н.О. ЗВУК [ К ] 1. Уменьшительно-ласкательные формы слов Скажем ласково – и вот Звук [ К...»

«муниципальное бюджетное образовательное учреждение дополнительного образования детей Центр детского творчества "Радуга" городского округа Самара ***************************************************** 443063, г. Самара, ул. А. Матросова, 21, тел/факс: 8 (846) 951-28-32 E-mail: cdtraduga.samara@mail.ru УТВЕРЖДАЮ Директор МБОУ ДОД ЦДТ "Радуга" г....»

«ISSN 2412-8988 DOI: 10.17117/cn.2017.02.05 http://ucom.ru/doc/cn.2017.02.05.pdf Вестник научных конференций 2017 · N 2-5(18) Bulletin of Scientific Conferences Наука и образование в XXI веке По материалам международной научно-практической конферен...»

«Дети и родители. Советы психиатра Подготовила врач-психиатр Афанасьева Я.С. 2017г. Нищие духом Как воспитывать детей, знает каждый, за исключением тех, у кого они есть. (Патрик О’Рурк) Не все дети могут усвоить обычную школьную прогр...»

«Муниципальное казенное образовательное учреждение дополнительного образования детей Брединская детская школа искусств ПРОГРАММА учебного предмета "Концертмейстерский класс" дополнительной предпрофессиональной общеобразовательной программы в области музыкального искусства "Фортепиано 2012 г СОДЕРЖАНИЕ № п.п. Название...»

«Национальная библиотека ЧР k-008205 к-008205 ВО ЗВ РА Т И ТЕ КНИГУ НЕ ПОЗЖ Е обозначенного здесь срока Леонид Агаков Золотая цепочна Солдатские дети Синична Повести Чувашское книжное издательство Чебоксары — 1976 С(Чув)2 А 23 ДОРОГИЕ РЕБЯТА! В этой книге народного писателя Чувашии Леонида Агакова вы прочтете три повести о юных пат...»

«Борис Степанович Житков Про слона Серия "Хрестоматии для начальной школы" Серия "Большая хрестоматия для начальной школы" Серия "Современная русская литература" Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=4235365 Бол...»

«Литература 1. Курлов А.Б. Эффективность и качество инженерной подготовки как социальная проблема. Автореферат. Уфа, 1994.2. Филимонов Ю.Б. Старшеклассники середины 90-х годов: ценности и приоритеты. // Преемственность поколений: диалог культур. Материалы международной научно-практической конференции. Санкт-Петербург, 1996.3. Эфендиев А.Г. Московский студент: проблемы и настроения. М., 1996. ИН...»

«Управление образованием: теория и практика 2015 №3 (19) Петунин Олег Викторович, Кузбасский региональный институт повышения квалификации и переподготовки работников образования (г. Кемерово), доктор педагогических наук, профессор, petunnin@yandex.ru УПРАВЛЕНИЕ АКТИВИЗАЦИЕЙ ПОЗНА...»

«УТВЕРЖДАЮ Ректор ФГБОУ ВО "Шадринский государственный педагогический университет" А.Р. Дзиов ""_ 2017 Положение Об открытом областном турнире по робототехнике "Золотая нива"1. Общие положения 1.1. Нас...»

«Пояснительная записка. Игрушка предмет, предназначенный для игр. Воссоздавая реальные и воображаемые предметы, образы, игрушка служит целям нравственного и эстетического воспитания. Игрушка помогает ребенку познавать ок...»

«Клюева Екатерина Валентиновна АКТУАЛИЗАЦИЯ ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННОГО ДЕЙКСИСА В ЯЗЫКЕ ЭЛЕКТРОННОГО ОБЩЕНИЯ (НА МАТЕРИАЛЕ НЕМЕЦКОЯЗЫЧНЫХ ИНТЕРНЕТ-ДНЕВНИКОВ) Специальность 10.02.04 – германские языки Диссертация на соискание учен...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования "Российский государственный профессионально-педагогический университет" ВИЗУАЛИЗАЦИЯ КАК ОБУЧАЮЩИЙ КОМПОНЕНТ ПРИ ИЗУЧЕНИИ АЛГОРИТМИЗАЦИИ Выпускная квалификационная работа программа магистр...»

«PEARL OF THE GREAT PRICE T E A C H E R M A N UA L RELIGION 327 ПОСОБИЕ ДЛЯ УЧИТЕЛЕЙ ПО ИЗУЧЕНИЮ КНИГИ ДРАГОЦЕННАЯ ЖЕМЧУЖИНА КУРС РЕЛИГИИ 327 Подготовлено Системой церковного образования Издано Церковью Иисуса...»

«Оказание первой помощи детям, получившим обморожения Обморожения очень опасны для дошкольников, поскольку детская сосудистая система еще несовершенна и не способна долго противостоять холо...»























 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.