WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 

Pages:   || 2 | 3 |

«ГАРБУЙО Илария Семантический и лингвокультурологический аспекты изучения фитонимических метафор в русском языке (на фоне итальянского) ...»

-- [ Страница 1 ] --

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ

ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ

«НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ

УНИВЕРСИТЕТ»

На правах рукописи

ГАРБУЙО Илария

Семантический и лингвокультурологический аспекты изучения

фитонимических метафор в русском языке

(на фоне итальянского)

Специальность 10.02.01 – русский язык (филологические наук

и) Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель – доктор филологических наук профессор Т.А. Трипольская Новосибирск

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1. Аспекты изучения метафоры в современной науке

1.1. Семасиологические исследования метафоры

1.2. Когнитивные исследования метафоры и языковая картина мира................ 27 1.2.1. Метафорическая картина мира: наивная и научная картина мира...... 40

1.3. Лингвокультурологический аспект изучения метафоры

1.3.1. Национально-культурный компонент в семантике фитонимов.......... 48 1.3.2. Лексические лакуны как отражение специфики национальной картины мира

ВЫВОДЫ К ГЛАВЕ 1

ГЛАВА 2. Фитонимическая метафора: механизмы метафоризации и особенности метафорической картины мира



2.1. Разновекторный сопоставительный анализ

2.2. Источники языкового материала и критерии отбора

2.2.1. Метафорическая семантика в русских и итальянских словарях: анализ толковых словарей

2.2.2. Анализ переводных словарей

2.3. Описание ТГ “Наименования съедобных растений”

2.4. Внутренняя форма лексических единиц

2.5. Особенности семантической и словообразовательной деривации фитонимов

2.6. Модели метафоризации ТГ “Наименования съедобных растений”........... 117 2.6.1. Антропоморфные метафоры

2.6.1.1. Антропоморфные метафоры, характеризующие внешний образ человека

2.6.1.2. Антропоморфные метафоры, характеризующие внутренние качества человека

2.6.2. Неантропоморфные метафоры

2.6.2.1. Предметные метафоры

2.6.2.2. Абстрактные метафоры

2.6.2.3. Цветовые метафоры

2.6.3. Особенности перевода русских фитометафор на итальянский язык 189 ВЫВОДЫ К ГЛАВЕ 2

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ПРИНЯТЫХ СОКРАЩЕНИЙ

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Приложение № 6

Приложение № 7

Приложение № 8

ВВЕДЕНИЕ

Настоящая диссертационная работа посвящена изучению метафорического фрагмента языковой картины мира, представленной фитонимическими метафорами, образованными от наименований съедобных растений .

В соответствии с новой антропоцентрической парадигмой, сформировавшейся в науке за последние десятилетия, в современной лингвистике ученые, раньше ориентированные на изучение «языка в самом себе и для себя», стали изучать язык как частный случай проявления антропоцентризма .

В рамках современной научной парадигмы особое внимание исследователей привлекает метафора, которая рассматривается в качестве одного из наиболее продуктивных способов интерпретации и познания действительности, поэтому ее полное описание требует взаимодействия различных направлений (семасиологического, когнитивного и лингвокультуроогического) .





Актуальность работы проявляется именно в ее включенности в ряд современных лингвистических исследований антропоцентрического характера: в настоящем исследовании метафорические единицы изучаются с учетом семантических и когнитивных механизмов метафорообразования, что дает возможность установить общие закономерности концептуализации действительности, а также выявить ее национально-культурную специфику. В связи с этим актуальным для нашей работы становится разновекторное сопоставительное исследование: с одной стороны, лексика тематической группы “Наименования съедобных растений” служит отправной точкой для внутриязыкового сопоставления с другими тематическими группами (фитоморфными и зооморфными), что дает нам возможность сравнить основные направления метафорической номинации, доминирование тех или иных характеристик человека или предмета, выявить синонимические связи с учетом смысловых оттенков и эмоционально-оценочных коннотаций и, в конечном итоге, уточнить специфику нашей тематической группы на фоне смежных .

С другой стороны, метафорические процессы исследуемой лексики рассматриваются в сопоставлении с итальянским языком, что позволяет раскрыть общие тенденции метафоризации и особенности метафорической картины мира того или иного языкового коллектива .

“Растительные” и “животные” образы занимают одно из ключевых мест в исследуемых лингвокультурах, что объясняет причину особого внимания лингвистов. Изучение фитоморфной и зооморфной метафоры – относительно новое направление русской лингвистики. Исследования зооморфной метафоры начались в 60-е – 70-е годы XX века (М.И. Черемисина, Е.А. Гутман, Ф.А .

Литвин, О.А. Рыжкина, Л.В. Войтик и др.), а в 80-е – 90-е появились первые работы о фитоморфной лексике (Т.В. Цой, Л.Б. Воробьева, Е.И. Гусакова, Р.Д .

Сетаров и др.). Со временем изучение метафор приобрело системный характер (А.Г. Дементьева, Ю.Е. Ефремович, Т.Н. Панкова, Н.В. Солнцева и др.). Отметим, что исследуемая нами фитонимическая подгруппа обычно рассматривается наряду с прочими фитонимами, составляющими лексико-семантическое поле “Растение” .

Во многих исследованиях зооморфные и фитоморфные метафоры рассматриваются в сопоставлении с другими языками, например, английским и французским (А.Г. Дементьева, Е.А. Гутман и др.), испанским (О.И. Мусаева, О.А. Корнилов и др.), итальянским (Л.Ф. Пуцилева, Т.А. Трипольская, Е.Ю, Булыгина, В. Мусси) и др .

Объектом исследования является метафорическая лексика тематической группы “Наименования съедобных растений” в русском языке в сопоставлении с итальянским .

Предметом анализа являются процессы семантической деривации, механизмы метафорообразования, метафорические модели, реализующиеся в образной семантике лексики исследуемой нами тематической группы в двух языках (в сопоставлении с моделями других тематических групп), а также особенности русской и итальянской метафорических картин мира .

Цель настоящего исследования – описание механизмов метафоризации фитонимов тематической группы “Наименования съедобных растений” (в сопоставлении с другими тематическими группами), а также выявление национальной специфики метафорического осмысления рассматриваемого нами фрагмента действительности в русской языковой картине мира в сопоставлении с итальянской .

В соответствии с заявленной целью в диссертации предполагается решение следующих задач:

1. Осуществить выборку русской и итальянской метафорической лексики и охарактеризовать деривационный потенциал слов изучаемой тематической группы .

2. Проследить соотношение первичной и вторичной образности .

3. Проанализировать системные отношения с образной лексикой смежных тематических групп и выявить общие закономерности и особенности, которые проявляются в съедобных метафорах и не “работают” на пространстве лексических единиц других тематических групп .

4. Выделить метафорические модели, функционирующие в двух языках, определить направление семантических процессов, признаки, лежащие в основе метафоризации, и, соответственно, коннотации, развивающиеся в результате ассоциативных процессов .

5. Выявить универсальные и уникальные черты (в том числе и лакуны) метафорической интерпретации действительности в двух языках .

6. Выявить особенности русской метафорической картины мира (на фоне итальянской) .

7. Определить способы заполнения выявленных лакун и возможности адекватного перевода .

Для решения поставленных задач в работе применялись следующие методы и приемы: дефиниционный анализ, компонентный анализ лексического значения, метод контекстуального и когнитивного анализа, метод психолингвистического анализа и метод сопоставительного анализа лексических систем разных языков .

В качестве материала исследования использованы данные различных типов словарей (толковых, двуязычных, семантических, фразеологических, ассоциативных, этимологических) русского и итальянского языков, а также тексты, отобранные из Национального корпуса русского языка, в том числе из русско-итальянского параллельного подкорпуса, корпусов итальянского языка (PEC, Repubblica, Corriere della Sera), а также переводных текстов (в случае выявления лексических лакун в одном из языков). Еще одним источником материала являются результаты психолингвистических экспериментов .

Объем всего материала составил: 121 метафорическая единица для русского языка и 111 для итальянского .

Научная новизна исследования состоит в комплексном анализе, который позволяет достроить семантическое поле метафорических характеристик объекта (человека, предмета или явления), связанных отношениями семантической производности с разными тематическими группами, и соотнести близкие по лексическому значению фитоморфизмы и зооморфизмы. Кроме того, в работе проводится сопоставительное исследование фрагментов русской и итальянской метафорических картин мира, в результате которого выявлены универсальные и этнолингвоспецифичные механизмы метафорической интерпретации действительности, включающей логические и мифологические особенности человеческого сознания. Сопоставление с итальянским языком дает также возможность сравнить две лексикографические традиции с точки зрения семантизации эмоционально-оценочной метафоры .

Теоретическая значимость работы определяется ее интегральным характером: она сближает идеи и принципы семасиологии, когнитивной лингвистики и лингвокультурологии. Одним из ключевых аспектов настоящей работы является описание метафорического моделирования действительности в сознании носителей разных культур. Полученные выводы дополняют и углубляют представления о национальной специфике образования метафоры и способах метафорического осмысления внеязыковой действительности .

Исследование способствует выявлению способов элиминирования лакун .

Практическая значимость работы заключается в возможности применения материалов и результатов исследования при составлении идеографических двуязычных и других специализированных словарей, в преподавании теоретических дисциплин (когнитивной лингвистики, лингвокультурологии, сопоставительной лексикологии, теории межкультурной коммуникации, теории и практики перевода), а также в практике преподавания русского и итальянского языков как иностранных .

Теоретико-методологическую базу составляют работы, посвященные исследованию теории регулярной многозначности (Ю.Д. Апресян, Л.Б. Балашова, В.Г. Гак, Э.В. Кузнецова, Е.В. Падучева, З.Ю. Петрова, Г.Н. Скляревская, И.А .

Стернин, А.П. Чудинов, Д.Н. Шмелев и др.), теории концептуальной метафоры (Н.Д. Арутюнова, Л.Б. Балашова, А.Н. Баранов, Э.В. Будаев, В.Г. Гак, М .

Джонсон, Ю.Н. Караулов, З. Кевечес, И.М. Кобозева, Е.С. Кубрякова, Дж .

Лакофф, Н.А. Мишанкина, М.В. Никитин, З.И. Резанова, Г.Н. Скляревская, В.Н .

Телия, A.П. Чудинов и др.), лингвокультурологии (Н.Ф. Алефиренко, Е.Ю .

Булыгина, А. Вежбицкая, С.Г. Воркачев, В.Г. Карасик, В.А. Маслова, Ю.С .

Степанов, В.Н. Телия, С.Г. Тер-Минасова, Т.А. Трипольская и др.), а также теории лакунарности (Г.В. Быкова, И.Ю. Марковина, В.Л. Муравьев, З.Д .

Попова, Ю.А. Сорокин, И.А. Стернин и др.) и теории перевода (В.Н .

Коммисаров, А.В. Федоров, А.Д. Швейцер и др.) .

На защиту выносятся следующие положения:

Наименования съедобных растений обладают обширным спектром 1 .

мотивационных признаков (с доминированием визуальных), которые в момент наречения предметов были выделены человеком для ориентации в среде его существования. Вкусовая характеристика, тесно связанная со съедобным характером растений (отличительное свойство исследуемой нами группы фитонимов), в процессе формирования русских и итальянских наименований остается незадействованной. Только в процессе семантической деривации русских фитонимов она приобретает важность и становится востребованной. В процессе же метафоризации итальянских фитонимов вкусовая характеристика так и остается неактуализированной .

Путь семантического развития большинства русских и итальянских 2 .

фитонимов тематической группы “Наименования съедобных растений” осуществляется через один деривационный шаг (внешние признаки съедобных растений внешний облик человека). Однако процесс метафоризации может идти и дальше, в результате чего семантика метафоры усложняется, и в ее структуре проявляются новые семантические компоненты, то есть происходит семное варьирование. Только в частных случаях первое метафорическое значение служит производящей основой для последующих семантических дериватов .

Сознание человека склонно отражать мир посредством фито- и 3 .

зооморфной метафоры. Одним из примеров системной и универсальной структуры можно признать структуру “растение человек”. Доминирующей тенденцией процесса метафоризации фитонимов исследуемой нами тематической группы является образование антропоморфных метафор, описывающих внешние качества человека, в частности отдельные части тела (с преобладанием метафор по форме) и реже – внутренние характеристики. Кроме того, фитонимы активно образуют предметные и цветовые метафоры, что свидетельствует о значимости сем “форма”, “размер” и “цвет” в структуре лексического значения слов этой группы. Номинации съедобных растений участвуют и в формировании абстрактных метафор, которые занимают лишь периферийную позицию в поле “Растение” .

При метафорической репрезентации внутренних качеств человека 4 .

образы съедобных плодов в русском языке проецируются преимущественно на описание поведенческих и морально-нравственных качеств (с преобладанием негативных – ненадежность, подлость и др.), а в итальянском – на описание интеллектуальных характеристик (глупость) .

Образные значения ягодных и грибных номинаций являются 5 .

спецификой русской метафорической картины мира, что объясняется большой значимостью данного фрагмента растительного мира для русского народа. В русском языке они развивают антропоморфные метафоры. При этом названия ягод способствуют формированию абстрактных метафор и продуктивно развивают цветовые значения .

Будучи близкими по семантике характеристиками, фитоморфизмы и 6 .

зооморфизмы отличаются конфигурацией смысловых компонентов, которые сопровождают главный признак, а также дифференцируют эмоциональнооценочный и/или гендерный маркеры .

Основные положения диссертации апробированы на конференциях:

Всероссийской конференции «Проблемы интерпретационной лингвистики: типы восприятия и их языковое воплощение» (Новосибирск, 2012), Международной конференции «Активные процессы в языке: языковая личность – словарь – текст»

(Новосибирск, 2013), конференции молодых ученых «Проблемы интерпретации в лингвистике и литературоведении» (Новосибирск, 2014), XVII Международной научной конференции «Слово, высказывание, текст в когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах» (Челябинск, 2014), Международной конференции «Проблемы интерпретационной лингвистики .

Прагматика и словарь» (Новосибирск, 2014), Региональной научной конференции «Проблемы интерпретации в лингвистике и литературоведении» (Новосибирск, 2015), Международной научной конференции «Интерпретационный потенциал языковой системы и творческая активность говорящего» (Новосибирск, 2016) .

По теме диссертации опубликовано 4 работы, 3 из которых входят в список рецензируемых изданий ВАК .

Структура диссертационной работы состоит из введения, двух глав, заключения, списка использованной литературы и 8 приложений .

Во введении обоснованы актуальность и новизна работы, указаны теоретико-методологические основы исследования, представлены объект и предмет, цель и задачи работы, а также основные положения, выносимые на защиту. Первая глава посвящена описанию современных подходов (семасиологического, когнитивного и лингвокультурологического) к феномену метафоры, которые служат теоретическим основанием настоящего исследования .

В частности, рассматриваются понятия о регулярной многозначности, концептуальной метафоре, языковой и метафорической картинах мира, культурной коннотации и лакунарности. Во второй главе исследования представлено описание универсальных и специфических для русского и итальянского языков моделей метафорического преобразования наименований съедобных растений (в сопоставлении с моделями других смежных тематических групп). В заключении сформулированы основные итоги работы .

ГЛАВА 1. Аспекты изучения метафоры в современной науке

В настоящее время общепринятым является положение о том, что метафора

– это неотъемлемая часть языка, необходимая для коммуникативных, номинативных и, следовательно, познавательных целей говорящих. Такой взгляд на метафору, получивший развитие в XX веке, сформировался еще в науке античных времен .

Истоки интереса к метафоре восходят к Аристотелю, который описал метафору в основном как фигуру речи, включенную в систему тропов и обладающую большой эстетической ценностью и индивидуализирующей функцией [Балашова 2014: 17]. Однако в его работе “Поэтика” впервые была заложена идея о метафоре как о способе переосмысления значения слова на основании сходства [Скляревская 1993:5]. Метафора, по утверждению Аристотеля, позволяет «говоря о действительном, соединять с ним невозможное»

[Аристотель 1983: 179]. Метафора – это способ обозначить предмет «не принадлежащим ему именем», основываясь на элементе сходства: «создавать хорошие метафоры, значит подмечать сходство» [Там же: 672]. При этом в аристотелевском описании отражены многоаспектность и разнообразие метафорического явления: метафора – это «несвойственное имя, перенесенное с рода на вид, с вида на род, или с вида на вид, или по аналогии» [Там же: 669] .

В данной трактовке метафоры можно обнаружить аспекты, характеризующие современные подходы к метафоре, что свидетельствует о значимости аристотелевской концепции для развития метафорологической проблематики. Итак, Аристотель первым предложил идею вторичности переносного значения по отношению к исходному, которая являлась ключевой для структурно-семантического подхода к метафоре [Балашова 2014: 16] .

Особенно показательно то, что Аристотеля включает сам процесс метафоризации в систему когнитивных процессов в аспекте связи переносов с логическими операциями, т.е. с познавательной деятельностью человека [Там же] .

В современной науке такое многоаспектное и сложное явление как метафора является объектом изучения целого ряда отраслей гуманитарного знания, что свидетельствует о ее комплексной природе: философии, логики, когнитологии (как способ мышления и познания действительности), психологии (как ассоциативный механизм и объект интерпретации и восприятия речи), культурологии, лингвистики и пр. Благодаря происходящему в настоящее время в науке процессу интеграции эти направления начали взаимодействовать, чему в значительной степени способствовал когнитивный подход в изучении метафоры .

Особый междисциплинарный характер приобрели лингвистические исследования метафоры. Междисциплинарность объясняется тем, что в последние десятилетия «центр тяжести в изучении метафоры переместился из филологии (риторики, стилистики, литературной критики) в которой, превалировали анализ и оценка поэтической метафоры, в область изучения практической речи и в те сферы, которые обращены к мышлению, познанию, сознанию и концептуальным системам. В метафоре стали видеть ключ к пониманию основ мышления и процессов сознания не только национально-специфического видения мира, но и его универсального образа» [Арутюнова 1990:6]. Такое смещение акцентов способствовало формированию и развитию таких дисциплин, как психолингвистика, лингвокультурология, лингвокогнитивизм, социолингвистика и др .

Проблема изучения метафоры всегда была в фокусе внимания лингвистов, которые придерживались различных направлений ее анализа, например, семантического (Д.Н. Шмелев, В.Г. Гак, М.В. Никитин, Л.А. Новиков, И.А .

Стернин, А.А.Уфимцева и др.), лексикографического (Ю.Д. Апресян, А.Н .

Баранов, Ю.Н. Караулов, Г.Н. Скляревская, Н.А. Кожевникова, З.Ю. Петрова, Н.В. Павлович и др.), психолингвистического (Дж. Серль, Ю.К. Корнилов, О.К .

Тихомиров и др.), лингвокогнитивного (Н.Д. Арутюнова, Ю.Д. Апресян, В.Н .

Телия, А.А. Залевская, Г.Н. Скляревская, З.Ю. Петрова и др.), лингвокультурологического (А.А. Новоселова, В.А. Маслова, В.Н. Телия, Е.Е .

Юркова и др.) и др. Отметим, что работы многих авторов выполнены на стыке нескольких исследовательских подходов .

Комплексный подход к изучению фитонимических метафор, на наш взгляд, предполагает обращение к нескольким направлениям: собственно лингвистическим (семасиологическому и лексикографическому) и когнитивным (лингвокогнитивному и лингвокультуролигическому) 2003а], с [Лагута привлечением сопоставительного аспекта, который позволяет обнаружить сходства и различия выявленных языковых и мыслительных структур и систем в разных языках и культурах, а следовательно, и установить межъязыковые универсалии, эквиваленты и лакуны .

Традиционно сопоставление системы разных языков осуществляется на грамматическом (см. работы типологов Института лингвистических исследований РАН (СПб), Института филологии СО РАН (Новосибирск) и др.) и на лексическом (Ш. Балли, Р.А. Будагов, Е.Ю. Булыгина, В.Г. Гак, А. Гудавичюс, Э .

Косериу, Л.М. Малый, З.Д. Попова, А.И. Смирницкий, И.А. Стернин, В.Н. Телия, Т.А. Трипольская, В.Н. Ярцева и др.) уровнях. Нужно отметить, что сопоставительных грамматических (или типологических) исследований значительно больше, чем лексических. Это объясняется тем, что грамматика как наиболее структурированная область языка оказалась более информативной для ученых, строящих типологические классификации языков, и тем, что лексикология (т.е. изучение лексики как системы) была позже включена в этот процесс и располагает очень обширным и разнородным материалом для исследования. Сопоставительные исследования получают все большее распространение: они затрагивают все более широкий круг языков и подвергают анализу все более обширный ряд языковых феноменов. Наряду с работами по сопоставительной грамматике и лексикологии вышеуказанных авторов появляются специальные работы по сопоставлению лексических парадигм [Баранчеева 2007; Гутман, Черемисина 1972; Дементтьева 2011, 2012; Корнилов 2003; Моисеева 2005; Мусаева 2005; Мусси 2014; Панкова 2009; Пуцылева 2009;

Трипольская, Булыгина 2008, 2012, 2015 и др.], по сопоставительной фразеологии [Гак 1999; Кунин 1996; Райхштейн 1980; Солодуб 1985, 2002; Солодухо 1989 и др.] и лингвокультурологии [Алефиренко 2010; Вежбицкая 1996; Воробьев 2000, 2006, 2012; Голованивская 1997; Моисеев, Гичева 2009; Трипольская, Булыгина 2012, 2015 и др.] .

В последние годы появилось также много успешных сопоставительных исследований языковых картин мира, т.е. обобщенных представлений людей об организации окружающего мира, нашедших отражение в семантической системе языка. В частности, особое внимание уделяется сравнению метафорической репрезентации мира разными народами. Такое сопоставление способствует проникновению в общие закономерности человеческого мышления, выявлению типичных ассоциаций и вместе с тем определению специфики каждого языка, отделяющей его от общего и всеобщего [Гак 1988: 48] .

1.1. Семасиологические исследования метафоры

Семасиология является одним из лингвистических направлений, в рамках которого наиболее продуктивно осуществляется изучение метафоры. Согласно семасиологическому подходу метафора воспринимается как явление, принадлежащее лексическому (внутриязыковому) уровню языка, и интерпретируется как тип регулярной многозначности (Ю. Д. Апресян, Д. Н .

Шмелев, В. Г. Гак, И. А. Стернин, Г. Н. Скляревская, А. П. Чудинов, З.И. Резанова и др.), и как «слово, имеющее специфичный тип производного, вторичного значения, формируемого в результате своеобразного способа перестройки компонентов семантики исходного номинативного значения» [Резанова 2010:27] .

Безусловно, метафора – далеко не единственный тип регулярной многозначности .

Продуктивной является, например, метонимия, которую от метафоры отличает семасиологическая трактовка последней. Эти явления онтологически различны, хотя между ними есть очевидное сходство, которое проявляется в наличии «семантического движения» [Апресян 1974, 1975; Гак 1988; Зализняк 2001;

Падучева 2004 и др.]. Во-первых, метонимический перенос осуществляется на базе объективных связей между явлениями (смежность в пространстве, во времени, в причинно-следственном отношении и т.п.), а метафорический – на базе субъективных. Именно человек устанавливает отношение (подобие, аналогию) между явлениями, не связанными между собой по данному признаку в объективном мире. Во-вторых, сферой реализации метонимического переноса является единая ситуация, где фокус внимания переносится с одного ее аспекта на другой [Падучева 2004а: 190], а метафорический перенос «связывает две качественно, категориально различные ситуации» [Балашова 2014: 20]. В этом плане метафора алогична, это «семантическая неправильность» [Арутюнова 1998], в ней всегда присутствует субъективное допущение подобия, так называемый «модус фиктивности» [Телия 1988]. Однако, часто эти феномены невозможно разграничить .

При этом семасиологический анализ как одно из направлений собственно лингвистического исследования не учитывает фразеологические метафоры (выжатый лимон, хуже горькой редьки и др.), поскольку это не слова, а словосочетания, сравнительные обороты (румяный как яблоко, нос картошкой и т.д.), поскольку в них нет преобразования значения слова, а также близкие по значению слова, принадлежащие к различным частям речи (лопух “простофиля” лопухнуться “оплошать”) .

В работах таких ученых, как Д.Н. Шмелев, В.Г. Гак, И.А. Стернин, Г.Н .

Скляревская, Л.В. Балашова, О.Н. Лагута и др. семасиологическое описание метафоры предполагает рассмотрение исходного и метафорического значений как лексико-семантических вариантов (далее – ЛСВ) многозначной лексической единицы. В частности семасиологический аспект изучает вопросы о семной структуре метафоры, соотношении сем между ЛСВ, а также семантические механизмы, в результате которых получается метафорическое значение, специфику денотата языковой метафоры и т.д. [Скляревская 1993:5] .

Семасиологическое направление в изучении метафоры берет за основу идею о том, что лексическое значение (далее – ЛЗ) слова, представлявшееся ранее монолитным, неделимым, оказывается членимым. Идея о структурной членимости ЛЗ дает возможность рассмотреть его “изнутри” и обнаружить в его составе мельчайшие признаки [Там же: 13]. Однако не всегда легко определить четкие границы и объем ЛЗ, особенно когда речь идет о метафорических единицах .

Первоначальным подходом к изучению семантической структуры слова, игравшим важную роль в семасиологии, является дифференциальный подход:

он способствовал разграничению значений, выделению многих типов семантических элементов, выявлению основных структурных компонентов и обеспечил формирование словарных дефиниций. На основе данного подхода трактуется модель ЛЗ, которая предполагает, что значение слова состоит из ограниченного набора семантических признаков, выявляющихся в системных парадигматических оппозициях (см. работы Дж. Катца и Дж. Федора 1981; А.Н .

Шрамма 1980; Н.В. Цветкова 1984; В.Ф. Петренко 1983 и др.) .

Стремление представить лексическую структуру как ограниченный набор признаков, который в крайних случаях сводит ЛЗ к словарной дефиниции, проявляет некую узость, как показывает В.Г. Гак в своей хрестоматийной модели семантической структуры метафоры. Ученый разрабатывает модель ЛЗ на примере метафоры лиса “хитрый человек”. Номинативное (исходное) ЛЗ слова лиса имеет определенный набор сем: категориальная архисема А (одушевленное существо) + родовая сема В (животное) + видовая дифференцирующая сема В (животное с определенными признаками) + потенциальная сема С (присваиваемое лисе качество – хитрость). К метафоризации, по мнению исследователя, приводят следующие семантические преобразования: устранение родовой и видовой сем и актуализация потенциальной семы [Гак 1972: 151-152]. Несмотря на то, что ученый находится в рамках дифференциальной концепции значения, он допускает наличие в значении и “потенциальных сем”, не образующих структурных оппозиций в системе языка, это демонстрирует ограниченность такого подхода .

Таким образом, при глубинных семантических исследованиях невозможно ограничиться только дифференциальным подходом, который оказывается упрощенным и недостаточным [Арбатский 1975; Скляревская 1993]: язык существует как гибкая система именно благодаря тому, что не все в нем сводится к логическим противопоставлениям [Серебренников 1983:14] .

Как уже было обнаружено в предложенной В.Г. Гаком модели, помимо дифференциальных семантических компонентов, проявляющихся в ограниченном количестве, в ЛЗ слова выделяются недифференциальные компоненты, которые И.А. Стернин характеризует как вполне реальные для языкового сознания носителей языка элементы языковой компетенции, которые часто актуализируются в коммуникативных ситуациях, на которых основываются семантическое варьирование слова и его семантическое развитие и которые в значительной степени определяют сочетаемость и ассоциативные связи слова [Стернин 1985:12]. Важной особенностью таких компонентов является их высокая коммуникативная релевантность, т.е. необходимость для коммуникации [Там же]. Следует отметить, что традиционные модели значения слова, основанные на дифференциации семантики лексических единиц, не позволяют объяснить многие случаи коммуникативного поведения слова .

Поэтому исследования, в основе которых лежит коммуникативный подход к слову, требуют расширения имеющихся представлений об объеме значения слова .

В связи с обнаружением в ЛЗ более сложных деталей и элементов, появилась потребность более широкого подхода, позволяющего описать их и подключить их к значению, поскольку им не было места в дифференциальной модели значения, но при этом они фиксировались в речевых употреблениях .

Такой широкий подход к ЛЗ находит свое воплощение в интегральной теории значения, возникшей на базе исследований семантического варьирования слова, проведенных русскими учеными М.В. Никитиным, И.А. Стерниным, А.П .

Чудиновым и др .

Интегральный подход (обусловивший интегральный метод исследования) основан на принятии идеи о том, что современные исследования языка требуют «пересмотра ожидаемой шкалы сложности» [Виноград 1983: 160]. Одним из первых о сложности ЛЗ слова написал философ А.Ф. Лосев: «каждое слово и каждый языковой элемент заряжен бесконечным количеством разного рода смысловых оттенок» [Лосев 1981: 410]. Мысль о “беспредельности” смыслового содержания слова высказывают также И.Р. Гальперин (1982), А.П. Клименко (1980), Д.С. Лихачев (1979), Б.А. Плотников (1981) и др .

Интегральный подход к ЛЗ слова имеет большое значение для современной метафорологии, поскольку он позволяет в наибольшей степени проникнуть в глубину семантики слова, а также «сближает категорию лексического значения – с точки зрения границ и с точки зрения логико-эмпирической природы его слагаемых – с категорией образа» [Илюхина 2010: 13] .

В соответствии с интегральной концепцией Г.Н. Скляревская трактует ЛЗ как «бесконечно сложную и избыточную структуру» [Скляревская 1993:14], состоящую из денотативного и коннотативного содержания, которое, в свою очередь, окружено множеством разнородных семантических компонентов .

Денотативная часть ЛЗ состоит из ядра и периферии: в ядре находятся компоненты, обозначающие постоянные, обязательные и неустранимые признаки объекта и отражены в словарных дефинициях; в периферии – те компоненты, которые указывают на второстепенные, не выполняющие дифференциальных функций признаки предмета [Там же: 16]. За денотативной частью ЛЗ следует коннотативная часть, состоящая из потенциальных сем. Все эти семантические составляющие получили со временем разные названия: “базовые реляционные понятия” (Д. Сепир), “семантический маркер” (Дж. Катц, Дж. Федора), “элементарные смыслы” (Ю. Д. Апресян), “семантические множители” (Н.Н .

Леонтьева, К.С. Мартемьянов) и, только с 70-х гг., “семы” (В.Г. Гак, Л.М .

Васильев, И.А. Стернин, Э.В. Кузнецова и др.). Существует разнообразная типология сем в зависимости от аспекта исследования. Широко известна классификация сем Г.В. Гака (1971б, 1976, 1977), который выделяет архисемы, дифференциальные семы, а также потенциальные, описательные и относительные. Л.М. Васильев говорит о лексических, словообразовательных и грамматических семах, а также о парадигматических и синтагматических, ядерных и периферийных, дифференциальных и идентифицирующих [Васильев1971:10, 34-35]; а Д.Н. Шмелев делит семы на дифференциальные, интегральные и категориальные [Шмелев1973: 153-155]. И.А. Стернин различает узуальные и окказиональные семы, системные и личностные, дизъюнктивные и инвариантные (по отношению к системе языка), интегральные и дифференциальные (по различительной силе), эксплицитные и скрытые (по характеру выявленности), постоянные и вероятностные (по характеру конкретного содержания), актуализированные и неактуализированные (по отношению к акту речи), яркие и слабые (по степени яркости в значении) семы [Стернин 1985а: 56-70] .

Особенный интерес для нашего исследования представляют потенциальные семы (иначе – “ассоциативные признаки” [Шмелев, 1974; Силиверстова, 1976 и др.], “латентные семы” [Телия 1976], “импликационал” [Никитин 1974; 1979]), поскольку они играют особую роль в процессе метафоризации. Потенциальные семы – это семы, не существующие реально в денотативной части исходного значения, и, следовательно, не отражаемые в толковании. Они основаны на ассоциациях и отражают не основные признаки, присущие предмету или явлению, а все то, что может характеризовать предмет или явление с большей полнотой, чем только дифференциальные семы. Реализацией потенциальных сем может стать развитие переносных значений, или же они могут оставаться содержательной возможностью, создавая смысловую глубину и смысловую перспективу слова [Шрамм, Степанова 1980] .

Общеизвестно и общепринято, что при метафоризации некоторая часть семантического содержания исходного значения переносится в метафорическое значение, при этом она может оставаться неизменной или претерпевать определенные смысловые модификации [Потебня, 1862; Веселовский, 1898;

Выготский; Канцельсон, 1965] .

Однако существуют противоположные точки зрения на определение сущности данной части семантики. В частности, весьма спорными являются те вопросы, которые, по словам Н.Д. Скляревской, касаются позиции данного семантического элемента в структуре исходного значения (в денотативной или коннотативной зоне исходного значения), его места в иерархии сем (ядерная, периферийная, потенциальная) и его релевантности или нерелевантности для исходного значения [Скляревская 1993:44] .

Несколько десятилетий назад весьма распространена была точка зрения, согласно которой лежащий в основе метафоризации признак (сема) является общим семантическим компонентом исходного и производного значения, а значит, относится к их денотативному ядру или периферии [Черкасова, 1968;

Бирвиш, 1981; Бессаробова, 1987]. Но уже тогда многие исследователи придерживались противоположной точки зрения, которая утверждала нерелевантность признака, служащего основой переноса, для семантической структуры переосмысляемого слова, и часто вообще его непринадлежность к этой структуре. Относительно этого Д.Н. Шмелев отмечает, что связь метафорического значения с исходным определяется «отражением в них ассоциативных, или репрезентативных, признаков, то есть признаков, так или иначе отражающих представления, связанные с обозначаемыми данными словами предметами и явлениями» [Шмелев 1973: 73]. Данные признаки, являясь “устойчивыми ассоциациями”, не могут считаться «ни дифференциальными семантическими признаками данных слов …, ни вообще конструктивными элементами значений … следовательно, в известном смысле это не элементы собственно значения слова» [Шмелев 2002:64]. Ученый признает не полную экстралингвистическую природу этих ассоциации, поскольку они, в силу того, что образуют основу для семантического преобразования языковых значений, становятся фактами языка. При этом эти ассоциации формируют “обширные тематические поля”, в область их воздействия попадают целые группы слов, тем самым предопределяется потенциальная направленность их “переносного” употребления [Там же] .

Язык как бы пропускает “предметные” ассоциации через избирательный фильтр, так как далеко не все из них могут послужить источником “переносного” словоупотребления: «возможности семантической транспозиции многих слов в значительной мере “предопределены” тем ассоциативносемантическим полем, которому они принадлежат» [Там же] .

Позиция ученого находит подтверждение также в лексикографических источниках. При сопоставлении толкований основных и переносных значений слов (в разряде зооморфизмов) Д.Н. Шмелев приходит к выводу, что толкования исходных значений не содержат «и намека на те качества, которые закреплены за ними при их применении к людям» [Шмелев 2002: 35-36] .

Мысль о том, что коннотативный признак, на котором основано метафорическое значение, не входит в основное значение слова и нерелевантен для исходного значения, встречается у Н.З. Котеловой (1975), В.Н. Телии (1977), Ю.Д. Апресяна (1995) и др .

В своих трудах Ю.Д. Апресян, указывая на экстралингвистическую, ассоциативную природу коннотации (которую ученый называет семантической ассоциацией), настаивает на необходимости разграничения коннотаций и ЛЗ .

Автор называет коннотациями лексемы те «несущественные, но устойчивые признаки выражаемого ею понятия, которые воплощают принятую в данном языковом коллективе оценку соответствующего предмета или факта действительности. Они не входят непосредственно в лексическое значение слова и не являются следствиями или выводами из него» [Апресян 1995: 159]. Во всех словарях русского языка, поясняет ученый, слово петух в исходном значении толкуется единообразно как ‘самец курицы’. Ю.Д. Апресян убежден в том, что данное толкование действительно исчерпывает ЛЗ слова и в него не могут быть включены такие признаки как драчливость петуха, его особая подходка и его раннее пение, так как они являются несущественными для наивного понятия петух. Вместе с тем перечисленные признаки отличаются от других (как например окраска, форма гребешка и др.), так как первые, в отличие от вторых, имеют устойчивый характер, т.е. многократно проявляют себя в языке [Там же] .

Исследователь предлагает помещать эти несущественные, но устойчивые признаки в особую прагматическую зону словарной статьи. Позиция, высказанная Ю.Д. Апресяном, нашла практическое применение в созданных под его руководством словарях: в Новом объяснительном словаре синонимов (1997) и в недавно вышедшем Активном словаре русского языка (2014) .

Следует отметить, что понятия коннотация и ассоциативный признак не равны: коннотации могут быть ядерными в значении слова: ср. молодец выражение эмоциональной оценки, похвалы .

Вслед за Ю.Д. Апресяном В.Н. Телия признает принадлежность коннотации к особой зоне содержания знака, т.е. к прагматике: «коннотативный компонент значения … причастен не столько к семантике, понимаемой как отношение знаков к миру, сколько к прагматике – отношению говорящих к средствам обозначения мира, а точнее – к выбору этих средств, с целью произвести определенный коммуникативный эффект» [Телия 1986:6] .

Различные подходы к определению природы компонента, осуществляющего семантическую трансформацию, основаны на разном понимании объема ЛЗ в целом: в выше указанных случаях коннотативные признаки (потенциальные семы) выносятся за пределы ЛЗ, тогда как в других, представленных ниже, случаях ЛЗ трактуется широко, то есть как структура, включающая, кроме денотативного содержания, все коннотативные наслоения .

Наиболее объективной, на наш взгляд, является эта последняя позиция, представленная Г.Н Скляревской. Анализируя обширный языковой материал, Г.Н .

Скляревская обнаруживает, что компонент семантики, осуществляющий смысловую связь метафорического значения с исходным, может обладать разной степенью сложности: он может представлять собой конкретный, лежащий на поверхности признак, который легко вычленяется и эксплицитно привязывает метафорическое значение к исходному, или может быть неконкретным, неким общим или сходным впечатлением, производным сопоставляемыми предметами 1993: 46]. Ко второму случаю относятся целые ряды [Скляревская метафорической лексики, в том числе многие экспрессивные наименованияхарактеристики человека, как например, чурбан (бесчувственный, бездушный, несообразительный, малоподвижный, глупый человек), колода (толстая, неуклюжая, неповоротливая, медлительная женщина) и т.п. же] [Там Приведенные примеры показывают, что в роли семантического посредника между исходным и метафорическим значениями может выступить не только одна сема, но и множество сем, которые скрыты в глубине семантической структуры и извлекаются из нее при метафоризации [Там же]. Такой компонент ученый называет символом метафоры, который он определяет как «элемент семантики, состоящий либо из одной семы, либо из совокупности сем, который в исходном номинативном значении относится к сфере коннотации, а в метафорическом значении входит в денотативное содержание в качестве ядерных (дифференциальных) сем и служит основанием смысловых преобразований в процессе метафоризации» [Там же: 47]. В соответствии с разнообразием символов метафоры (по семантическому устройству – моносемные, полисемные, по характеру связи – непосредственная связь, опосредованная и т.п.) Г.Н .

Скляревская выделяет следующие виды языковой метафоры: мотивированная (семантический элемент связывает метафорическое значение с исходным – калейдоскоп лет), синкретическая (метафора образуется в результате смешения чувственных восприятий – сладкая мелодия), ассоциативная (метафора базируется на способности сознания отыскивать аналоги между объектами действительности – побеги смысли, корень проблемы) [Там же: 48-64] .

Отношение между исходным и вторичным (метафорическим) ЛСВ многозначного слова может служить моделью для модификации значения других близких ему по отношению слов [Чудинов 2001].

Это объясняет, почему близкие по основному значению слова часто имеют однотипные вторичные значения:

например, применительно к фитонимической лексике ср. вторичные (цветовые) значения слов малиновый, клюквенный, брусничный, рябиновый и т.д., переносное значение слов сморчок, мухомор, гриб, поганка и т.д .

М.М Покровский, занимавшийся изучением истории семантических преобразований отдельных слов, писал, что семасиологический процесс затягивает целые категории слов, что мы можем понять историю известного нам слова, только если мы будем изучать ее в связи с другими словами, синонимическими с ним и, главное, принадлежащими к одному и тому же кругу представлений, что «вариации значений слов, с виду капризные, в действительности подчинены определенным законам» [Покровский 1959: 194] .

Таким образом, в семасиологических исследованиях в фокус внимания исследователей попадают, прежде всего, регулярные проявления многозначности .

Термин регулярная многозначность был впервые введен Ю.Д. Апресяном [Апресян 1974], а также активно разрабатывался Д.Н. Шмелевым, Е.В .

Падучевой, Г.И. Кустовой и др. Под регулярной многозначностью Ю.Д. Апресян понимает те случаи, когда в данном языке наряду с полисемией слова А со значениями аi и aj существует по крайней мере еще одно слово В со значениями bi и bj, семантически отличающимися друг от друга точно так же, как аi и aj, - и если ai - bi, aj - bj попарно несинонимичны. Соответственно многозначность называется нерегулярной, если семантическое различие между аi и aj не представлено больше ни в одном слове данного языка [Апресян 1971: 516] .

Д.Н. Шмелев рассматривает регулярную многозначность как проявление эпидигматических отношений в лексике. Он выдвигает идею о том, что «семантическая структура каждого отдельного многозначного слова может рассматриваться как отражение вида отношений, которые могут быть названы эпидигматическими, или деривационными (в широком смысле слова)» [Шмелев 1973: 191].

Исследователь выделяет два типа эпидигматических связей:

морфемно-деривационные связи, т.е. связи между однокоренными словами (ср .

малина- малинник- малиновый), и лексико-семантические связи между различными значениями в рамках той или иной лексемы (ср. малина ‘ягода’ и переносное малина ‘о чем-либо очень приятном’). Ученый утверждает, что связь между первичными и вторичными значениями слов проявляется часто в наличии общих ассоциативных признаков, объединяющих эти значения, ср. например отношение значений в слове малина: переносное значение связано с основным только по ассоциации со сладким вкусом ягоды, вызывающим приятные ощущения. Многозначность, по мнению ученого, приобретает регулярный характер, когда «вторичное значение (или вторичные значения) слова, входящего в определенный лексико-семантический ряд, предопределено общей семантической характеристикой всего данного ряда, т.е. первичными значениями соответствующих лексических единиц…» [Шмелев 1982:17]. Таким образом, наиболее ярко регулярная многозначность проявляется в словах, принадлежащих одной и той же лексико-семантической парадигме, как например семантическому полю (СП), лексико-семантической группе (ЛСГ), тематической группе (ТГ) и др .

В настоящем исследовании регулярная многозначность рассматривается по отношению к лексемам, принадлежащим ТГ “Наименования съедобных растений” .

При этом следует отметить что, знание особенностей, переноса наименования, относящихся к одной лексико-семантической парадигме, позволяет предвидеть вероятные пути развития значения семантически близких слов. Выявление регулярных типов семантического варьирования позволяет прогнозировать направление его семантического развития и реализацию потенциальных значений в речи .

Итак, под регулярной метафорической многозначностью многие русские лингвисты понимают «проявление системности метафоры» [Шмелев 1973;

Петрова 1989]. Следует отметить, что исследователи считают метафору нерегулярной или менее регулярной по сравнению с метонимией и, рассуждая о регулярной многозначности, чаще описывают регулярные метонимические соответствия значений слов (Апресян 1974; Шмелев 1973; Гинзбург 1985;

Новиков 1982; Никитин 1983) .

Тем не менее, регулярность и системность метафоры определяется многими исследователями в терминах семантических категорий, которые включают взаимодействующие значения многозначных слов, метафорические наименования группируются в определенные классы «в зависимости от системы семантических категорий, к которым принадлежат соответственно субъекты метафор и термины сравнения» [Петрова 1989: 126], при этом такие переносы могут обладать различной степенью регулярности. Таким образом, можно предположить общие схемы регулярных метафорических переносов, например “Человек – Природа”, “Животное – Человек”, “Предмет – Психический мир”, “Физический мир – Психический мир” и др. [Скляревская 1989] .

Итак, в семасиологических исследованиях проявления регулярности при образовании метафор типологизируются в аспекте механизма семантического варьирования слова, варьирования слов одной лексико-семантической парадигмы, а также направления метафорического переноса [Илюхина 2010: 12-13] .

Собственно языковые причины регулярной многозначности можно обнаружить в наличии у слов одинаковых категориально-грамматических признаков, однотипных дифференциальных или ассоциативных признаков [Вечер 1981; Чудинов 1984; Петрущенкова 1980], а также в регулярной функциональной эквивалентности слов одной ЛСГ [Боровикова 1986; Кузнецова 1982]. Наряду с языковыми причинами, обнаруживается ряд других, влияющих на формирование у слов однотипных вторичных значений, факторов, как, например, объективное сходство предметов и признаков в реальной действительности, способность человеческого мышления к перенесению свойств одних явлений на другие, а также принцип аналогии [Апресян 1971; Шмелев; Скляревская 1993б] .

На основании достижений структурно-семантической (семасиологической) науки развилась мысль о разнообразии мыслительных механизмов в образовании метафоры, что во многом способствовало использованию когнитивного подхода при ее дальнейшем изучении. К когнитивному подходу обращаются в тех случаях, когда традиционная лингвистика не может объяснить, как, например, образована метафора, какова ее роль при описании действительности и как человек использует метафорическую картину при познании окружающего мира .

1.2. Когнитивные исследования метафоры и языковая картина мира

Изучение образной системы языка в последние десятилетие приходит не в собственно семасиологическом, а преимущественно в когнитивном аспекте, интерес которого обусловлен изменениями в рамках научной парадигмы гуманитарного знания: с конца прошлого века произошел переход с лингвоцентрической парадигмы на новую – антропоцентрическую, возвратившую человеку статус “меры всех вещей” и вернувшую его в центр мироздания [Воркачев 2001:64]. В центре внимания последней находится не язык как таковой, а человек как языковая личность, т.е. язык в его связи с человеком, c его духовной жизнью (Ю.Д. Апресян, А. Вежбицкая, В.А. Маслова, Ю.П .

Степанов, В.Н. Телия и др.) .

Новая антропоцентрическая парадигма в лингвистической науке, отошедшая в первой половине ХХ века в тень в связи с достижениями структурализма, ограничивавшегося исследованием языка "в себе и для себя" [Воркачев 2001:64], имеет глубокие исторические корни. Одним из первых идею создания науки о языке с учетом антропологического аспекта высказал выдающийся немецкий ученый В. фон Гумбольдт (1767-1835), по мнению которого, изучение языка «не исключает в себе конечной цели, а вместе со всеми прочими областями служит высшей и общей цели совместных устремлений человеческого духа, цели познания человеческим духом самого себя и своего отношения ко всему видимому и скрытому вокруг себя» [Гумбольдт 1985: 383] .

Вслед за В. фон Гумбольдтом об антропоцентрическом характере языка заявляет А.А. Потебня: «в действительности язык развивается только в обществе, и при этом не только потому, что человек есть всегда часть целого, к которому принадлежит, именно своего племени, народа, человечества … но и потому, что понимает самого себя, только испытавши на других понятность своих слов»

[Потебня 1989] .

Таким образом, антропоцентрическая парадигма – это переориентация интересов ученых с объекта познания (языка) на субъект (человека) .

Современная лингвистика развивает множество направлений в рамках антропоцентрической парадигмы, но в настоящей работе уделяется внимание двум из них: когнитивной лингвистике и лингвокультурологии .

Когнитивная лингвистика изучает язык не только как автономную систему, служащую средством коммуникации, а как общий когнитивный механизм, как когнитивный инструмент, играющий существенную роль в репрезентации и трансформировании информации [КСКТ:53-55] .

Именно язык гарантирует наиболее непосредственный доступ к сознанию и мыслительным процессам, происходящим в голове человека и определяющим его собственное бытие и функционирование в обществе» [Кубрякова 2004:9]. Любая информация, полученная человеком в течение его жизни, перерабатывается сознанием, структурируется и упорядочивается, то есть формируется. Сущности и факты окружающего мира, которые мы воспринимаем как эмпирическую данность, не находят зеркального отражения в сознании человека: человеческий ум превращает любую информацию, поступающую из внешнего мира, в образ .

Следовательно, любой объект действительности в своем начальном виде, существующем в природе, и этот же объект, переломленный сознанием конкретной языковой личности, – это две разные вещи, однако для человека этот объект существует именно как некая фигура мышления. Результаты обработки информации человек фиксирует в самой структуре естественного языка, в частности в значениях слов, поэтому языковые единицы можно считать своего рода входом в когнитивные структуры .

Цель когнитивной лингвистики – исследовать, как осуществляются процессы восприятия, категоризации, классификации и осмысления мира, как происходит накопление знаний, какие системы обеспечивают различные виды деятельности с информацией [Маслова 2011:12] .

В России немаловажный вклад в восстановление когнитивной лингвистики вносят структурно-семантические (семасиологичские) исследования, неслучайно наиболее яркие представители когнитивной лингвистики (Н.Д. Арутюнова, А .

Вежбицкая, Ю.С. Степанов, Е.С. Кубрякова, А.Д. Шмелев и др.) активно работали в области семасиологии .

Следует отметить, что результаты, полученные российскими структурносемантическими исследованиями и американским когнитивизмом, во многом пересекаются, несмотря на то, что два этих направления развивались независимо друг от друга. Это хорошо показано в работах Е.В. Рахилиной [Рахилина 1998, 2000], которая считает, что когнитивный подход предполагает главенство семантики (когнитивная семантика), которая определяет и объясняет поведение языковых единиц. Данные объяснения, по мнению ученого, имеют антропоцентичный характер, т.е. опираются на достаточно общие “человеческие” механизмы: «здесь происходит “встреча” когнитивной семантики с отечественной традицией …. В более привычной для нас парадигме … антропоцентричность языка была открыта в процессе глубоких семантических исследований, – т.е. “внутри” лингвистики, и это создало расширение ее границ»

[Рахилина 1998: 281] .

Когнитивную лингвистику некоторые исследователи определяют как «сверхглубинную семантику» (Е.С. Кубрякова, П.Б. Паршина, Л.В. Правиковая и др.). Она имеет дело с лексико-семантическими парадигмами и категориями языковой семантики, за которыми ученые видят более общие понятийные категории, которые можно представить как результат освоения мира человеческим познанием. Н.А. Илюхина подчеркивает, что без обращения к лексико-семантическим категориям была бы невозможна или, по крайне мере, неполна когнитивная интерпретация процессов метафорообразования, поскольку «воплощение в речи метафора получает через слово, актуализирующее определенные смыслы» [Илюхина 2010: 6] .

Таким образом, когнитивная лингвистика и традиционное семантическое (семасиологическое) языкознание являются не альтернативными течениями научной мысли, а разными аспектами познания лингвистической реальности [Маслова 2004], которые взаимодействуют и влияют друг на друга (А.Н. Баранов, А. Вежбицкая, И.М. Кобозева, Е.С. Кубрякова, Е.В. Рахилина и др.).

Об их взаимодействии свидетельствует и тот факт, что в ряде семасиологических исследований признаны отдельные положения когнитивного подхода, например, идея о метафоре как о средстве смыслопроизводства («именно метафора является одним из наиболее продуктивных способов смыслопроизводства на всех значимых уровнях языковой структуры – на лексическом, синтаксическом и морфемном» [Телия 1988:3-4]), как о результате процессов мышления («метафора возникает в силу глубинных особенностей человеческого мышления» [Гак 1988:

11]) и др. Кроме того, современные ученые в своих работах приводят опыты разработки принципов семасиологического анализа образования и функционирования метафоры на основании когнитивных категорий (см. Илюхину 2010) .

При когнитивном подходе к изучению языка происходит переход от понимания метафоры как преимущественно языкового факта к концентрации на ее концептуальной природе. Следует отметить, что понимание когнитивной природы метафоры предполагает «максимально широкое определение границ его референции» [Резанова 2010: 28]. Метафора в когнитивном понимании выделяется на основе достаточно широкого подхода как к ее содержательным, так и к формальным признакам. В качестве метафоры когнитивные лингвисты рассматривают любые сравнительные обороты, стертые метафоры, фразеологизмы с метафорической внутренней формы, составные наименования, метонимические переносы, а также лексические и морфологические дериваты, построенные с использованием общих смысловых механизмов аналогического уподобления [Резанова 2010; Чудинов 2003; Кобозева 2001]. В сущности, любой способ косвенного выражения мысли может быть назван метафорой [Арутюнова 1990: 7], и даже существование метонимического переноса при более широком подходе интерпретируется как метафорическое. Данное расширение границ связано с тем, что при когнитивном анализе метафоры «понятийное сближение воспринимается как фактор значительно более важный, чем уровневые или структурные различия» [Чудинов 2001: 37]. Этим объясняется и отсутствие противопоставления конвенциональных (стертых) и креативных (новых, живых), узуальных и окказиональных метафор .

Положение о концептуальной природе метафоры не является абсолютно новым: первые такие идеи можно найти уже в работах Аристотеля, который видел в процессе метафоризации осуществление концептуальных отношений (категориальных или по аналогии) [Шабанова 1999:161-162], и позднее в трудах Дж. Вико (1744), В. Гумбольдта (1820, 1836), А.А. Потебни (1862), Ф. Ницше (1873), И. Ричардса (1936) и др. В работах этих исследователей, как замечает Ю.Е .

Ефимович, содержатся ценные наблюдения, которые подтверждают неразрывную связь языка и мышления, которая наиболее заметна как раз в процессе метафоризации, а также свидетельствуют об особой роли метафоры в изучении действительности. [Ефимович 2012: 65]. Для В. Гумбольта язык возникает как средство познания мира для людей, как инструмент «развития их духовных сил и образования мировоззрения» [Гумбольдт 1984: 86]. Следовательно, ведущей функцией языка В. Гумбольдт считал гносеологическую, познавательную. Такого же взгляда на язык придерживался российский языковед А.А. Потебня (1835который осознавал роль языка в процессе познания человеком мира, приобретения новых знаний и развития уже накопленных знаний на основе психологических процессов апперцепции и ассоциации, с учетом разных по силе представлений человека о явлениях, нашедших отражение в языке .

В основе когнитивной теории метафоры лежит идея о том, что метафора является ментальным явлением, она интерпретируется как способ познания и объяснения фрагмента мира, в отличие от семасиологического подхода, где она понимается лишь как языковой феномен. Как отмечает Н.А. Мишанкина, «языковая метафора есть отражение метафоры когнитивной, анализируя ее, мы получаем возможность исследовать когнитивную модель интерпретации того или иного фрагмента действительности носителями языка» [Мишанкина 2003: 109] .

Новизна сегодняшней когнитивной науки состоит в том, что разрозненные идеи складываются в общую систему, что привело к разработке когнитивной метафоры (или концептуальной), которой занимались как зарубежные исследователи (М. Блэк, Дж. Лакофф и М. Джонсон и др.), так и русские (Н.Д .

Арутюнова, В.Н. Телия, В.Г. Гак, А.Н. Баранов, Ю.Н. Караулов, Г.Н. Скляревская, В.К. Харченко, З.Ю. Петрова и др.) .

Как известно, понимание метафоры в современном ключе, которое фактически знаменует переход от субституционального или сравнительного подходов к новым когнитивным концепциям, принадлежит американскому философу М. Блэку. Действительно, в шестидесятые годы философ предложил одну из первых интересных “научных моделей”, интеракционистскую модель метафоры, которую получил, переработав труд А. Ричардса (1936), и изложил в Models and Metaphors (1962) [Блэк 1990] .

Согласно интеракционистской точке зрения на метафору в процессе метафоризации взаимодействуют два различных субъекта – главный и вспомогательный – между которыми существует определенное семантическое воздействие, которое часто порождает новый тип познания и понимания, изменяя отношения между выделенными объектами. В предложенном М. Блэком выражении Man is a wolf ‘человек – это волк’ человек является главным субъектом, а волк – вспомогательным. По М. Блэку, метафора заставляет приложить “систему общепринятых ассоциаций”, связанную с данным метафорическим словом, к субъекту метафоры. В рассматриваемом случае общепринятые признаки волка прилагаются к человеку. То есть два субъекта обладают своим буквальным значением, а также стоящими за ними системами общепринятых ассоциаций, и эти системы в принципе разделяются всеми членами данной языковой общности и культуры, обладая, таким образом, лингвокультурной маркированностью .

Итак, по словам философа, «эффект (метафорического) использования слова “волк” применительно к человеку состоит в актуализации соответствующей системы общепринятых ассоциаций. Если человек – волк, то он охотится на остальных живых существ, свиреп, постоянно голоден, вовлечен в вечную борьбу и т. д. Все эти возможные суждения должны быть мгновенно порождены в сознании и тотчас же соединиться с имеющимся представлением о главном субъекте (о человеке), образуя пусть даже необычное сочетание смыслов» [Блэк 1990:164] .

Эти актуализированные в нашем сознании представления о волке характеризуют человека лишь частично, устраняя одни детали и подчеркивая другие, организуя таким образом наш взгляд на человека. Это ведет за собой расширение значения слов или сдвиги в значении, которые могут быть, хоть и не все, метафорическими переносами .

Описанием моделирующей роли метафоры как когнитивного инструмента, осуществляющего смысловую интеграцию объектов познаваемой реальности, занимались Дж. Лакофф и М. Джонсон в своей работе Метафоры, которыми мы живем (1980) [Лакофф 2004] .

Когнитивный подход двух ученых «позволил окончательно вывести метафору за рамки языковой системы и рассматривать ее как феномен взаимодействия языка, мышления и культуры» [Чудинов, Будаев 2007: 34]. Таким образом, метафора представлена ими как основная когнитивная операция, как важнейшее средство познания действительности и организации знаний о мире .

Согласно теории Дж. Лакоффа и М. Джонсона метафора трактуется как “понимание” одной области знаний через другую [Лакофф 2004] (см. также 3 .

Кевечеса, Е.О. Опарину, А.Н. Баранова и др.). В метафоре, отражающей базовый когнитивный процесс, взаимодействуют не значений слова, а более крупные когнитивные образования – область-источник (source domain) и область-цель (target domain). Область-источник – это более конкретные знания, получаемые человеком при непосредственном взаимодействии с окружающей действительностью. Они организованы в виде схем образов (image schemas), т.е .

достаточно простых когнитивных структур и противопоставлений типа “верхниз”, “вместилище”, “часть-целое” и т.п. Знания в области-цели менее ясны и конкретны [Лакофф 2004: 10]. Процесс метафоризации осуществляется путем однонаправленной когнитивной проекции (conceptual mapping) между этими концептуальными областями, в результате которой онтологический статус знания меняется: известное знание оказывает влияние на менее известное или совсем неизвестное знание, делая его более конкретным. Следы когнитивной проекции обнаруживаются на уровне семантики предложения и текста в виде метафорических следствий. В коммуникации, например, мы обнаруживаем различные реализации концептуальной метафоры ИДЕЯ (область-цель) – ЭТО РАСТЕНИЕ (область-источник): Он считает химию простым ответвлением физики, зерна его великих идей были посеяны еще в детстве, у него бесплодный разум [Лакофф 2004: 76]. В предложенных учеными выражениях много вещей, касающихся мира идей, частично структурировано концептом растения. В предложениях растительная метафора обращает внимание адресата на такие понятия, как “боковая, отходящая в сторону часть” “исходное начало” и “неспособность”: наш опыт и наше знание о мире говорят нам, что в природе от ствола образуются ветви, от посеянного зерна рождается что-то (цветок, плод, растения и т.д.), а бесплодное растение не может принести плоды. Идея и растения означают разные сущности: мысли и представления о чем-либо, и живой развивающийся организм, и воспроизводимые им действия – это разные виды деятельность. Но мы частично структурируем, понимаем, говорим об ИДЕЕ в терминах РАСТЕНИЯ, особенно когда речь идет о фазах развития идей (начало, развитие и конец) .

Исследователи приходят к выводу, что «метафора не ограничивается одной лишь сферой языка, то есть сферой слов: сами процессы мышления человека в значительной степени метафоричны» [Лакофф, Джонсон 1990: 389]. То есть ученые имеют в виду, что в процессе нашей речи, «понятийная система человека упорядочивается и определяется метафорически. Метафоры как языковые выражения становятся возможны именно потому, что существуют метафоры в понятийной системе человека» [Там же: 390]. Таким образом, когда речь идет о таких метафорах, как ИДЕИ – ЭТО РАСТЕНИЕ, то их следует понимать как метафорические понятия или концепты. Метафорические концепты могут быть универсальными и обнаруживаться в разных языках и культурах или быть свойственными лишь одной лингвокультуре .

В теории концептуальной метафоры опыт играет важную роль, так как комбинации когнитивных областей не являются произвольными, а мотивированы как раз содержанием экстралингвистического, физического и перцептивного опыта. В связи с этим З. Кевечес отмечает, что «когнитивно-лингвистическое видение предполагает, что кроме объективных предшествующих сходств, концептуальные метафоры основываются на разнообразии человеческого опыта, включая взаимодействия опыта, различные типы необъективных сходств, биологические, культурные и, возможно, другие корни, общие для двух концептов»1 [Kvecses 2002: 79], где под «взаимодействиями» ученый имеет в виду не «сходства», а общий для двух объектов опыт, т.е. между ними может и не быть прямого сходства, но есть потенциальная возможность найти некое пересечение, так как в обоих случаях это некоторое движение, развитие .

В этом смысле очень актуальным является вопрос о сферах человеческого опыта, в рамках которых действует концептуальная метафора. По Дж. Лакоффу и М. Джонсону основной сферой является обыденная, повседневная жизнь. Ученые упоминают метафоричность в «повседневном опыте и поведении», в «нашей обыденной понятийной системе» [Лакофф 1990: 387-388]. Со временем обнаружилось, что область действия концептуальной метафоры гораздо шире .

Наряду с обиходно-бытовой сферой В.Н. Телия выделяет другие основные, более “специфичные” области, в которых функционирую концептуальные метафоры, например, научный, публицистический дискурс и те области, которые связаны со сферами мышления, чувств, социальных акций, морали и т.д. [Телия 1988а: 195] .

В последнее время одной из наиболее активно изучаемых сфер является политика (А.Н. Баранов, Э.В. Будаев, Ю.Н.Караулов, Ю.Б. Феденева, А.А. Федорова, А.П .

Чудинов и др.), в которой, между прочим, метафорические модели (т.е .

формирующиеся и/или существующие схемы связи между когнитивными сферами) с исходной понятийной сферой “Мир растений” продуктивны [Баранов, Караулов 1991; Чудинов 2001и др.] .

Изучение системности метафорических переносов в различных сферах опыта позволяет проникнуть в структуры человеческого мышления и понять наши представления о фрагменте окружающего нас мира и своем месте в нем. В результате этого моделируется метафорический фрагмент языковой картины мира. Таким образом, наша работа основана на пересечении метафорологической проблематики и проблемного поля языковой картины мира (далее – ЯКМ) .

Проблема ЯКМ активно разрабатывается в лингвистике с последней трети ХХ века в связи с новой антропоцентрической установкой. В современной науке под ЯКМ принято понимать «исходный глобальный образ мира, лежащий в

Перевод текста осуществлен нами .

основе мировидения человека, репрезентирующий сущностные свойства мира в понимании ее носителей и являющийся результатом всей духовной активности человека» [Постовалова 1988:21]. ЯКМ имеет двойственную природу. С одной стороны, на сознание человека оказывает определенное влияние среда, окружающий его материальный мир. С другой стороны, восприятие этого мира осуществляется им при помощи языковых средств родного языка, семантики и грамматики, что влияет и на его мышление и поведение. Таким образом, ЯКМ есть субъективный образ объективного мира, она характеризуется чертами человеческого способа миропонимания, то есть антропоцентризмом, который пронизывает весь язык .

Основы учения о ЯКМ заложены в трудах В. Гумбольдта. Именно язык, по его мнению, помогает человеку познать мир, и даже больше, само познание зависит от языка: «язык – орган, образующий мысль, следовательно, в становлении человеческой личности, в образовании у нее системы понятий, в присвоении ей накопленного поколениями опыта языку принадлежит ведущая роль» [Гумбольдт 1984: 78]. Ученый также отмечает, что язык не является прямым отражением действительности, так как в нем реализуются лишь акты интерпретации мира человеком. Следовательно, различные языки – это различные мировидения, поскольку они дают не различное обозначение одной и той же вещи, а различные представления о нее. А значит, и слово – это не формальный отпечаток предмета самого по себе, а передача того чувственного образа, который он вызывает в сознании носителя языка. Именно поэтому В. Гумбольдт считает, что язык в действительности формирует картину мира народа, говорящего на нем, и оказывает на человека регулирующее воздействие, являясь системой мировидения [Гумбольдт 1985] .

Концепция В. Гумбольдта получила большой резонанс в работах А.А .

Потебни (1835-1891), который рассматривал ее в рамках изучения связи между языком и мыслью. В ХХ веке к проблеме ЯКМ в российской науке обратились первоначально философы (Г.А. Брутян, Е.И Кукушкин и др.), их исследования продолжили лингвисты (С.А. Васильева, Ю.Н. Караулов, О.А. Корнилов, Е.С .

Кубрякова, В.И. Постовалова, Б.А. Серебренников, В.Н. Телия и др.) .

Предназначение ЯКМ определяется как сохранение и передача следующим поколениям обиходного структурирования окружающего мира, а также обеспечение преемственности языкового мышления носителей конкретного языка традиционно сформировавшимися категориями [Постовалова 1988; Корнилов 2003]. Следовательно, ЯКМ национально специфична. Однако В.А. Маслова отмечает, что особенности национального языка, которые хранят в себе уникальный общественный и исторический опыт конкретной нации, создают для носителей этого языка не какую-то новую картину мира, отличную от объективно существующей, а лишь специфическую окраску этого мира. Эта окраска, продолжает ученый, обусловлена национальной важностью объектов и явлений, избирательным отношением к ним, которое порождается спецификой образа жизни, деятельности и национальной культуры данного народа [Маслова 2001] .

В научной литературе (Ю.Д. Апресян, В.А. Маслова, В.И. Постовалова и др.) выделяются различные типологии ЯКМ, в зависимости от субъекта или носителя ЯКМ (индивидуальная, коллективная), объекта, отражаемого ЯКМ (по объему объекта выделяются целостная (религиозная, мифологическая, философская, общенаучная) и локальная (профессиональная или частонаучная) ЯКМ и др.; по качеству отображаемого объекта – наивная и научная), и способа языковой репрезентаций ЯКМ (метафорическая и неметафорическая ЯКМ и др.) .

Наряду с языковой ученые выделяют концептуальную (или “когнитивную”, “понятийную”) картину мира (далее – ККМ), под которой понимается отражение реальности через призму понятий, концептов, «сформированных на основе представлений человека, полученных с помощью органов чувств и прошедших через его сознание как коллективное, так и индивидуальное» [Тер-Минасова 2000: 40]. Это «совокупность концептосферы и стереотипов сознания, которые задаются культурой» [Попова, Стернин 2007: 37], поэтому и ККМ является национально специфичной .

Сопоставляя концептуальную и языковую картины мира, ученые приходят ко мнению, что ЯКМ является одним из возможных представлений ККМ, поскольку последняя гораздо шире первой, это связано также с тем, что в ее создании участвуют как вербализованные, так и невербализованные представления (Караулов 1987; Кубрякова 1988; Серебренников 1988). Иными словами, ККМ и ЯКМ связаны между собой «как первичное и вторичное, как ментальное явление и его вербальное овнешнение, как содержание сознания и средство доступа исследователя к этому содержанию» [Попова 2015: 9] .

Описание ЯКМ дает существенные сведения о ККМ, но эти сведения исследователю нужно извлекать из языка специальными способами. Языковой образ мира создается номинативными средствами языка (лексемами, устойчивыми номинациями, фразеологизмами, а также разного вида лакунами), функциональными (отбором лексики и фразеологии для общения, составом наиболее коммуникативно релевантных языковых средств народа), образными (национально-специфической образностью, метафорикой, направлениями развития переносных значений, внутренней формой языковых единиц) и другими средствами языка [Панкова 2009:14-15]. Изучение ЯКМ само по себе имеет чисто лингвистический смысл: оно позволяет описать язык как систему, выявить составляющие язык элементы и определить, как эти элементы в нем упорядочены .

Однако если исследователь интерпретирует полученные результаты для выявления обозначенных языком когнитивных структур сознания, описание ЯКМ выходит за пределы чисто лингвистического исследования – используется для моделирования и описания концептосферы, концептуальной картины мира .

Следовательно, системное исследование языка, исследование системных отношений в языке, а также исследование его национального семантического пространства – это моделирование вторичной, опосредованной ЯКМ [Там же: 15] .

В описание ЯКМ включаются описание членения действительности, отраженного языком в языковых парадигмах (лексико-семантических и лексикофразеологических группах и полях); описание национальной специфики значений языковых единиц, а также выявление безэквивалентных единиц и лакун в системе того или иного языка .

Изучение ЯКМ в когнитивном ключе связано с вопросами соотношения языка с неязыковыми структурами: мышлением, сознанием, действительностью [Постовалова 1989] .

Признавая когнитивную природу метафоры, лингвисты относят образование метафорических значений к концептуализации действительности, соответственно, значительной и неоспоримой является роль метафоры в формировании и репрезентации ККМ и, как следствие, ЯКМ .

Концептуальная метафора лежит в основе процессов познания и отражает эмпирический опыт как отдельного человека, так и целого лингвокультурного сообщества, а также его культурное наследие, поэтому метафору можно рассматривать не только как сложный лингвокогнитивный, но и лингвокультурный феномен, активное участие в образовании которого принимают язык, мышление и культура .

1.2.1. Метафорическая картина мира: наивная и научная картина мира

Основная задача данной диссертационной работы – исследование участка метафорической картины мира, связанного с образным переосмыслением фитонимической лексики, в частности наименований съедобных растений, на материале двух языков .

Как уже отмечено выше, метафора является когнитивным механизмом, позволяющим понять мыслительные процессы человека и обеспечивающим доступ к этим процессам через язык, поэтому метафору можно считать одним из основных механизмов познания окружающей действительности и формирования ЯКМ. Постоянный интерес лингвистов к метафоре обусловлен также ее национальной специфичностью: метафора отражает своеобразие определенной лингвокультуры; поэтому ученые не только исследуют отдельные фрагменты определенной ЯКМ, но и сравнивают между собой ЯКМ различных языков .

В нашей работе мы исследуем метафорическую картину мира (далее – МКМ) как один из способов образной репрезентации действительности. Понятие МКМ вошло в научный обиход лишь в последнее десятилетие (Ж.А .

Вардзелашвили, Д.Н. Галимова, Н.С. Карпова, З.Ю. Петрова, 3.И. Резанова, Н.А .

Мишанкина и др.) и представляет собой «результат ментального освоения и вербального отражения действительности, что позволяет запечатлеть национально-культурное богатство образных средств данного народа» [Кравцова МКМ является национально-специфичной, что обусловлено 2015: 77] .

спецификой образного мышления и словарного состава данного лингвокультурного общества .

Однако до настоящего времени роль метафорической системы в формировании и репрезентации ЯКМ остается до конца не выясненной, о чем свидетельствуют различные подходы к пониманию МКМ: одни ученые (Д.А .

Катунин, Н.А. Мишанкина, З.И. Резанова, Л.В. Балашова и др.) рассматривают МКМ как фрагмент ЯКМ, а другие (Г.Н. Скляревская, Ж.А. Вардзелашвили, А.П .

Чудинов и др.) – как более широкое явление в семантическом и когнитивном пространстве языка .

Если первые интерпретируют соотношение МКМ и ЯКМ как часть и целое, то вторые полагают, что «метафора как феномен языка создает не фрагмент языковой картины мира, а заполняет все ее пространство» [Скляревская 1993: 77], «почти полностью совпадает с ней» [Вардзелашвили 2001:185] .

Указанные выше подходы, по мнению Ю.В. Кравцовой, являются не совсем верными: с одной стороны в процесс метафоризации включена не отдельная часть семантического пространства языка, а все оно полностью, хотя, естественно, далеко не все лексемы обладают способностью к метафоризации [Кравцова с другой стороны, при полном совпадении МКМ с ЯКМ 2015:79];

отождествляются эти две картины мира, с чем, по мнению ученого, сложно согласиться [Там же]. Для более эффективного исследования МКМ автор предлагает считать ее “фрагментарной проекцией ЯКМ”. В силу того, что в лексико-семантическом плане метафорические значения являются проекцией соответствующих прямых значений, а при реализации метафорической проекции в когнитивном плане некоторые свойства области источника проецируются в область цели и проявляются в языке в качестве метафорических следствий, Ю.В .

Кравцова рассматривает МКМ как систему, спроецированную языком не полностью, а фрагментарно [Там же]. Таким образом, совокупность языковых метафор, образующих МКМ, с одной стороны, как бы противопоставляется языковой (условно говоря, неметафорической) картине мира, а с другой – входит в ее состав .

МКМ тесно связана не только с языковой, но и с концептуальной картиной мира. Посредством языка (в том числе и метафоры) вербализуются знания, существующие в ККМ, язык мы используем для хранения этих знаний, их накопления, пополнения и передачи из поколения в поколение. Как уже было сказано в предыдущих параграфах, метафоры не ограничиваются лишь сферой языка, – сами процессы мышления человека в значительной степени метафоричны. Поэтому метафора – это не просто инструмент описания окружающей действительности, а устойчивый способ ее осмысления. Таким образом, метафоры непосредственно входят в концептосферу каждого этноса (образуя метафорическую концептосферу), а в целом – в общую концептуальную систему отражения мира [Кравцова 2015:81-82] .

МКМ имеет наивный и научный характер. Иными словами, она отражает как и наивный, обыденный взгляд человека на окружающий мир, так и объективный, научный .

В лингвистической науке разделение научной и наивной картины мира опирается на предложенное А.А. Потебней еще во второй половине ХIХ в .

разграничение “ближайшего” (собственно языкового) и “дальнейшего” (соответствующего данным науки) значения слова. Подобная дифференциация значения слова в дальнейшем предлагалась многими исследователями, которые предлагали для этого различную терминологию: повседневное, широкое понятие и научное понятие (Д.П. Горский), житейское (спонтанное) и научное понятие (А.В. Брушлинский, Л.С. Выготский), наивное и научное представление (Ю.Д .

Апресян, О.А. Корнилов и др.) .

Говоря о ЯКМ, Ю.Д. Апресян подчеркивает ее донаучный характер, называя ее наивной картиной вследствие частого искажения объективных знаний о реальности. Ученый подчеркивает, что наивность ЯКМ не означает ее примитивности и связывается с отображением бытового, обыденного восприятия действительности [Апресян 1995а: 57] .

Общеизвестно, что метафора отсылает нас не только к опыту первичных, обыденных восприятий, но и к опыту практически-действенных, научных контактов с миром. МКМ так или иначе пересекается с научной картиной мира, объединяющей все научных знаний о мире, полученные каждой отдельной наукой на данном этапе развития человеческого общества, поскольку во многих случаях процесс метафоризации служит основой для образования научной терминологии .

Обращение к метафоре в науке объясняется тем, что она способна служить средством получения нового научного знания. В языке специальной области знаний метафора часто является не только наиболее адекватной номинацией определенного понятия, но и единственно возможным наименованием изучаемого объекта или процесса, – в таких случаях лишь она способна передать сущность того или иного явления. При всей своей условности метафора может содержать необходимый объем информации, который позволяет ей становиться терминологическим обозначением соответствующих научных понятий. Терминыметафоры, появившиеся в языке науки и техники в процессе познания, возникают в результате установления более или менее сложных ассоциативных связей между объектами и явлениями окружающего мира, в результате сложного когнитивного процесса. И создатели терминов, и пользователи терминологий осуществляют познавательную деятельность, постигая суть реалий, обозначенных метафорой .

Сам выбор основания для метафоры связан со способностью метафоры соизмерять новые для человека явления и понятия либо по его образу и подобию, либо же по предметам и объектам, которые человек использует в повседневной жизни. Итак, источником возникновения терминов-метафор выступают названия предметов обихода, хозяйственных предметов, составляющих “картину мира” носителя языка, в том числе и названия объектов растительного мира .

Неиссякаемым источником образования терминов-метафор является природа, ее флора и фауна. О значимости природного мира в создании научной МКМ отчасти свидетельствует исследуемая нами фитонимическая лексика, которая служит основой для формирования научных терминов в анатомии, в ботанике, в геологии и в других сферах (например, в русской МКМ миндалина, луковица, глазное яблоко, чечевичка и др., а в итальянской bulbo, carotare, cipollare и др.) (Мишанкой 2010) .

В итоге МКМ представляет собой совокупность эксплицируемых в языке образных аналоговых и ассоциативных представлений о мире, существующих в национальном языковом сознании носителей определенной лингвокультуры .

МКМ этноса постепенно формируется и периодически модифицируется носителями языка, в ней фиксируются и суммируются метафоры, накапливаемые народом в ходе его исторического развития, обнаруживая некоторую стереотипность национального образного мышления. Таким образом, благодаря изучению метафорических картин мира разных этносов можно установить общие закономерности и выявить специфические особенности метафорической репрезентации действительности [Кравцова 2015:82], а также обнаружить разного типа лакуны, наличие и качество которых тоже характеризуют языковую картину мира социума .

1.3. Лингвокультурологический аспект изучения метафоры

Принцип антропоцентризма, присущий когнитивизму, является основополагающим и для молодой научной дисциплины – лингвокультурологии, которая в настоящее время является одним из ведущих направлений в лингвистике .

Лингвокультурология – это отрасль лингвистики, которую можно считать, по словам В.А. Масловой, самостоятельным направлением. Термин “лингвокультурология” получил распространение в последнее десятилетие в связи с работами фразеологической школы, возглавляемой В.Н. Телия, работами Ю.С. Степанова, А.Д. Арутюновой, В.В. Воробьева, В.А. Масловой и других исследователей .

Лингвокультурологическое направление тесно связано с когнитивным, с его вниманием к когнитивным структурам знания, ментальным проявлениям, роли мыслительной деятельности в речевом продуцировании. При этом данное направление заимствует у когнитивной лингвистики весь понятийнотерминологический аппарат: ей (как и когнитивной лингвистике) свойственна диада “язык – человек”, интегральный подход к изучению языка и, кроме того, в центре ее внимания находятся такие понятия, как “концепт” и “картина мира” .

Многие исследователи отмечают, что обе науки развиваются в рамках одной общей научной сферы – когнитивной федерации наук (термин введен Е.С .

Кубряковой), в которую входят сформировавшиеся в последние годы русские научные школы (лингвокультурология, лингвоконцептология и др.), декларирующие приверженность когнитивизму .

Основной задачей лингвокультурологии является взаимодействие языка и культуры, т.е. взаимоотношения между языковыми явлениями и внеязыковой действительностью, а также выявление национальных черт и языковых особенностей сознания того или иного этноса .

Лингвокультурологические исследования, находящиеся на стыке лингвистики и культурологии, ориентированы на изучение объектов культуры, интерпретируемых языком. Таким образом, растительный мир представляет собой “смысловой узел”, в котором сходятся проблемы лингвистики и культуры .

Впервые вопрос о непрерывной связи языка и культуры и об их национальном содержании был рассмотрен в трудах В. Гумбольдта (1985), основные положения теории которого В.А. Маслова сводит к следующим пунктам: 1) материальная и духовная культура воплощаются в языке; 2) всякая культура национальна, ее национальный характер выражен в языке посредством особого видения мира; языку присуща специфическая для каждого народа внутренняя форма; 3) внутренняя форма языка – это выражение “народного духа”, его культуры; 4) язык есть опосредующее звено между человеком и окружающим его миром [Маслова 2004: 65]. Изучение соотношения между универсальными и культурно-специфичными аспектами языков вообще и словарей языков в частности позволило В.

Гумбольдту установить, что языки в своей основе являются «этно- и культурно-специфичными образованиями» [Вежбицкая 1993:

185]. В каждом из них он видел «большое число семантических и грамматических особенностей, определяющих национальное и культурное своеобразие языков»

[Там же] .

Концепция немецкого ученого повлияла на работы А.А. Потебни, Г .

Гердера и др., к ней также обращались лингвисты, исследующие различные фрагменты русской картины мира в сопоставлении с другими картинами мира .

Вслед за В. Гумбольдтом американские ученые Э. Сепир и Б. Уорф разработали гипотезу лингвистической относительности, согласно которой языковая структура формирует мышление человека и способ познания им реального мира. Они считали, что народы, говорящие на разных языках, имеют различия в восприятии объективных явлений и событий: «мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а это значит в основном – языковой системой, хранящейся в нашем сознании» [Уорф 1999: 97-98]. Особенностью гипотезы является суждение о том, что люди, говорящие на нескольких языках, используют различные способы концептуализации. Но если каждый язык отражает действительность присущим только ему способом, то, следовательно, каждый язык имеет особую картину мира .

Вопросы соотношения языка и культуры, языка и мышления проанализированы в виде языковой картины мира, которая и составляет основной предмет лингвокультурологии. Отражение окружающего нас мира в языке (т.е .

ЯКМ), определяется не только сознанием носителя языка, но и внутренним миром человека, его видением мира, попытками объяснить этот мир, упорядочить его и привести к единой системе представлений. Такое непрямое отражение мира приводит к появлению в каждой культуре национальной языковой картины мира (далее – НЯКМ) .

ЯКМ создается разными красками, наиболее яркими, с нашей точки зрения, являются образно-метафоричные слова, так как их семантика содержит в себе мощный потенциал культурно значимых сведений мира: «если язык – по словам Ю.Е. Ефимовича – представляет собой классификацию человеческого опыта, то языковая метафоризация, основанная на закономерностях метафорических переносов из одной семантической сферы в другую, позволяет говорить о своего рода культурологическом измерении того лингвокогнитивного пространства, которое составляет содержание как национального, так и индивидуального языкового сознания» [Ефимович 2012: 46]. Иными словами, метафоры вскрывают характеристики восприятия внеязыковой действительности представителями разных культур .

В голове у каждого человека имеется субъективный образ некоего предмета, который не совпадает полностью с образом того же предмета у другого человека. Иначе говоря, один и тот же предмет в разных национальных культурах может вызвать одинаковые или различные смысловые ассоциации, которые могут являться причиной развития у слова национально-культурных переносных (образных, в некоторых случаях – символических) значений [Ефимович 2012: 47] .

Сам В. Гумбольдт по этому поводу приводит интересный пример: называя обычнейший предмет, например, лошадь, люди «имеют в виду одно и то же животное, но каждый вкладывает в слово свое представление – более чувственное или более рассудочное, более живое, образное или более близкое к мертвому обозначению и т.д.» [Гумбольдт 1984: 165]. Слова не служат оболочкой для законченного понятия, их значения обладают определенным метафорическим потенциалом, новые значения развиваются под воздействием особенностей исторического развития народа, его культуры, его быта, природных условий местности, где проживает этот народ, его отношений с другими народами и т.п. В этом смысле можно считать метафору способом представления культуры и, следовательно, способом создания ЯКМ .

В большинстве лингвокультурологических работ, в том числе и в настоящем исследовании, важным и необходимым является сопоставительное изучение, так как выход за рамки одного языка дает возможность выявить специфические особенности каждого из языков. Сопоставительный аспект позволяет не только проследить закономерности категоризации и концептуализации действительности в языковых формах, но и выявить отличительные черты НЯКМ, а также специфику МКМ .

1.3.1. Национально-культурный компонент в семантике фитонимов

Признавая существование тесной связи языка и культуры, многие русские (Е.М. Верещагин, В.Г. Костомаров, Э. Сепир, А. Вежбицкая, С.Г. Тер-Минасова и др.) и зарубежные исследователи (M.A.K. Halliday; R.W. Langacker и др.) обратились, прежде всего, к изучению лексико-семантического уровня языка, единицы которого непосредственно реагируют на изменения во всех сферах деятельности человека и образуют национальную специфику ЯКМ .

Общеизвестно, что различия в восприятии мира проявляются в языке на разных уровнях: лексическом, грамматическом, словообразовательном, морфологическом и т.д. Но именно в лексическом составе языка, семантике его слов, в их прямых и переносных значениях сохраняется опыт народа, полученный им в процессе познания мира .

Согласно И.А. Стернину, «национальная специфика семантики какой-либо лексической единицы – это ее отличие по значению от сходных по семантике единиц другого языка» [Стернин 2006: 69]. Из этого следует вывод, что только при сопоставлении одного языка с другим можно выявить национально обусловленные особенности их лексики, которые являются таковыми «только по отношению к данному конкретному языку» [Там же]. При этом такие особенности можно объяснить не только различием объемов значения отдельных слов-коррелятов и выявлением лексических лакун, которые, по мнению И.А .

Стернина, являются крайними случаями выражения национальной специфики [Стернин 2006: 70], но и разницей в коннотациях, закрепившихся за обозначениями одних и тех же объектов окружающей среды в разных языках [Корнилов 2006: 146] .

Семантика языковой единицы обладает национально-культурной спецификой благодаря наличию культурного компонента в двух содержательных сторонах языкового знака: денотативной и коннотативной .

На уровне денотативного (предметно-понятийного) значения национальная специфика выявляется у тех слов, которые обозначают реалии материальной культуры или концепты духовной и социальной культуры. В данном случае речь идет не только о словах, не имеющих соответствий в сопоставляемой культуре (от слов, обозначающих такие абстрактные понятия, как воля, тоска, простор, до самых конкретных, как например каша, маршрутка и пр.), но и о лексических единицах, присущих всем языкам, но имеющих в разных языках различные денотативные семы (например, в русском языке совершеннолетний – «с 18 лет», а во французском mejeur – «с 21 года» [Стернин 2006: 70-71]) .

Сопоставляя и противопоставляя имена одних и тех же объектов (в нашем случае названия растений, т.е. фитонимы) в разных языках, интересно отметить, что при совпадении предметно-понятийного значения языковые единицы могут иметь различную значимость (термин введен Ф. де Соссюром [Соссюр 1977]) .

Например, русское слово клубника совпадает по денотативному значению с итальянским fragola, но имеет в языке иную значимость, поскольку о “лесной клубнике” русские, в отличие от итальянцев, скажут земляника, а не клубника .

Значимость русского слова клубника устанавливается, таким образом, по отношению к землянике, а разница значимости русского клубника и итальянского fragola заключается, прежде всего, в том, что в русском языке (далее – РЯ) наряду с клубникой имеется другое слово, которого нет в итальянском языке (далее – ИЯ). Данная языковая дифференциация обусловлена внеязыковой действительностью: в данном случае детализация РЯ связана с богатым опытом в собирательстве лесных продуктов, с их значимостью для русского народа, которые, в свою очередь, обусловлены географическими условиями (обширным лесным пространством), а также его хозяйственной деятельностью и особенностями (лесные продукты являются важной составляющей русского быта) .

К национально-специфическому проявлению денотативного значения И.А .

Стернин относит символическое употребление отдельных лексем в разных языках: «в силу определенных культурно-исторических причин – пишет исследователь – некоторые предметы и явления в жизни народа приобретают символический смысл, что отражается и в семантике и употреблении называющих их слов» [Стернин 2006: 71]. В качестве примера ученый приводит слово береза, которая является символом нежности, женственности, чистоты для русского сознания, символом стойкости, выносливости для норвежцев, символом весны для носителей немецкого и т.д. [Там же]. Однако мы, вслед за Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым (1973), полагаем, что именно в силу культурноисторических причин, о которых пишет Стернин, национальная специфика значения фитонима береза, которая служит основой для формирования символического осмысления этого слова, должна быть отнесена к следующему, коннотативному, уровню значения .

Коннотативная специфика значения наблюдается у слов, которые совпадают в двух языках своими денотатами (то есть объективным содержанием), но не совпадают своими коннотатами (то есть эмоционально-эстетическими ассоциациями) [Верещагин 1973: 55] .

Наличие культурного компонента на коннотативном уровне позволяет говорить о его кумулятивной (аккумулятивной, накопительной) функции, способности отражать и сохранять в языковых единицах информацию о постигнутой человеком действительности [Верещагин, Костомаров 1980: 7], в то время как на денотативном уровне культурный компонент выполняет классифицирующую функцию, то есть выделяет предмет из ряда подобных:

например, слово щи определяется в толковом словаре С.И. Ожегова, Н.Ю .

Шведовой как «жидкое кушанье, род супа из капусты или щавеля, шпината»

[ТСШО]. Данное определение содержит признаки, которые позволяют выделить конкретное слово из ряда других, похожих, но не тождественных .

Часто структура лексического значения слов-реалий содержит культурные компоненты как денотативной, так и коннотативной природы. Примером такой единицы (который приводит в своей работе О.Н.

Иванищева) служит слово казак:

с одной стороны, казак – это вольный человек, член военно-земледельческой общины поселенцев на окраинах государства, представитель военного сословия, уроженец, житель некоторых областей России (денотативный компонент); с другой стороны, есть указание на то, что казаки олицетворяют воинскую доблесть, бесстрашие, свободолюбие (коннотативный компонент) [Иванищева 2005: 143-144] .

В контексте нашего исследования рассматривается коннотативная природа культурного компонента, поэтому остановимся на ней более подробно .

В современной лингвистике к пониманию коннотации наметилось два подхода: узкий (компоненты «эмотивность», «эмотивная оценка», «чрезмерность») и широкий. В данной работе мы обращаемся к более широкому понятию, представленному в работах Ю.Д. Апресяна (1995), Г.Н. Скляревской (1985), В.Н. Телии (1990) и др.: коннотация – это «любой компонент, который дополняет предметно-понятийное (или денотативное) … содержание языковой единицы и придает ей экспрессивную функцию на основе сведений, соотносимых с эмпирическим, культурно-историческим, мировоззренческим знанием говорящих на данном языке, с эмоциональным или целостным отношением говорящего к обозначаемому, … с социальными отношениями участников в речи и т.п.» [Телия 1990: 236] .

Между сформировавшимися подходами, как справедливо замечают Т.А .

Трипольская и Е.Ю. Булыгина, лежит большое расстояние: от определенного количества коннотаций, тяготеющего к эмотивно-оценочным и эмотивным смыслам, до почти неограниченного числа значений, составляющих характеристики слова коммуникативно-прагматического плана [Трипольская 2015: 9] .

Опираясь при рассмотрении коннотации на широкий подход, мы не обнаруживаем в семантике языкового знака существенных различий между коннотацией и его прагматическим содержанием, под которым вслед за Ю.Д Апресяном, Г.Н. Скляревской, В.Н. Телией мы понимаем «сумму коннотаций (социальных, культурных, этических, исторических, эмотивных, экспрессивных), которые в речевом акте несут информацию о намерениях говорящего, о речевой ситуации, о статусах собеседников, об оценке предмета речи и т.д.» [Апресян, 1988; Скляревская, 1997; Телия, 1985] Широкий подход отражает активное изучение коммуникативной и когнитивной природы слова, о чем свидетельствует расширение объема прагматического содержания посредством введения дополнительных (антропоцентричных) параметров в описание лексической единицы. При таком понимании коннотации (прагматического содержания) в семной структуре значения языкового знака должен быть представлен широкий набор элементов разного ранга, через которые выражаются отношения говорящего к миру, адресату, предмету и условиям коммуникации. Эти элементы представлены как на уровне системного (словарного) значения, так и на уровне реализации в речи .

Семантизация прагматического содержания слова является весьма проблематичной для всех лексикографических источников. Несмотря на то, что она не является специальной задачей составителей классических (толковых и системных) словарей, авторы фиксируют эту информацию, порой непоследовательно, с помощью традиционных лексикографических способов (как свидетельствует и анализ нашего материала, см. 2.2.1): толкования помет, комментария и иллюстративного материала .

В связи с вопросом об отображении национально-культурной семантики слова в словарях очень актуальным является лексикографический проект, составленный Т.А. Трипольской, Е.Ю. Булыгиной, В.Д. Черняк, В. А .

Ефремовым, М.А. Лаппо, Е.Г. Басалаевой, Л.Н. Храмцовой, И.И. Сажениным .

Создавая базу данных прагматической маркированной лексики (далее БД), авторы проекта пытались отразить те прагматические сведения о лексике, которые описаны частично или отсутствуют в словарях, поскольку словари либо не ориентированы на это, либо составлялись тогда, когда не было таких исследований. БД содержит как словарные статьи классических и современных словарей, так и разработанные авторами-составителями проекта словарные статьи прагматически маркированной лексики, включающие толкование, иллюстративный материал и подробное описание прагматической зоны значения слова (эмоциональная оценка, идеологический, гендерный, социально-статусный, возрастной и национально-культурный компонент) с опорой на материалы Национального корпуса русского языка (Басалаева 2016; Трипольская, Булыгина 2016). БД позволяет выявлять различные группы лексики, объединенные теми или иными прагматическими смыслами, отслеживать семантические изменения и контекстуальное варьирование .

Итак, в понятие коннотация включается разноуровневая система, содержащая разнородные семантические составляющие, среди которых находятся экспрессивность (оценочность и эмотивность) и образность. Наличие эмоционально-оценочных компонентов коннотации обусловлено «антропоцентрическими свойствами языка, оценочной позицией говорящего в процессе коммуникации и фактором адресата» [Бабенко 2008: 34].

Эти компоненты коннотации могут выражать оценочное отношение говорящего к миру действительности (они маркируются в словарях специальными пометами:

пренебр., одобр., неодобр., ирон., шутл. и др.), а также нести информацию об отношении говорящего к адресату, когда для говорящего важен сам фактор адресата. В качестве примера можно привести активно применяемые в русской речи слова в уменьшительной форме, как например вишенка, ягодка, цветочек и др., чей прагматический потенциал описывается Ю.Д. Апресяном как «указание на то, что говорящий испытывает положительные эмоции … о своем адресате»

[Апресян 1995: 145] .

К коннотации примыкает образный компонент как обобщенный, чувственно-наглядный образ предмета, называемого знаком. В частности, в коннотацию метафорических номинаций входит явно выраженная образность, понимаемая Н.А. Лукьяновой как «семантическое свойство языкового знака, его способность выразить определенное внеязыковое содержание …. посредством целостного наглядного представления-образа с целью характеристики обозначаемого им лица, предмета, явления и выражения эмоциональной оценки субъекта, т.е. говорящего лица» [Лукьянова 1986: 71]: дуб – с эмоцией неодобрительности, отрицательной оценкой, о глупом, несообразительном человеке, образ которого ассоциируется с образом дерева. Однако слово дуб не обладает образностью само по себе, т.е. его отношение к явлению объективного мира носит знаковый характер. Но это же слово, произнесенное в конкретной речевой ситуации, может создать определенный образ: называя дубом глупого человека, мы не просто используем словесный знак, а в свернутой и образной форме высказываем суждение. В переносном значении слова на первый план выдвигаются такие составляющие коннотации, как образность и эмоциональная оценка .

Именно потребность в экспрессивно-образном выражении (называемая В.А .

Масловой «потребность в символизации» [Маслова 2001: 95]) подталкивает нас говорить дуб вместо нечуткого, глупого человека .

Оценка действительности говорящего, испытываемые им эмоции по отношению к этой действительности и ее интерпретация позволяют выделить в коннотации еще один компонент – культурный .

Вся культурно значимая информация, заключенная в лексических единицах языка, может быть проанализирована в виде культурной коннотации (Воробьев 1997; Волошин 2000; Маслова 2001; Опарина 1999 и др.), через которую, по словам В.Н. Телии, реализуется онтологическое единство языка и культуры [Телия 1996: 232] .

Особая значимость данного компонента значения возникает в семантике метафор, которые отражают на вербальном и ассоциативном уровне особенности конкретной социокультурной ситуации, в которой может возникнуть метафорический перенос .

Таким образом, образуется понятие культурных коннотаций в отношении метафоры. В метафоре актуализируются те признаки и смыслы, которые не являются главными и существенными для прямого значения слова, но являются устойчивыми («выделенные» сознанием носителей данного языка) .

Термин культурной коннотации, введенный В.Н. Телией, является ключевым понятием лингвокультурологии, на которое опирается большой ряд исследователей (О.И. Быкова, В.В. Воробьев, О.А. Корнилов, Ю.Н. Исаев, В.А .

Маслова и др.). Под культурной коннотацией, или национально-культурным компонентом, В.Н. Телия понимает связующее звено между значением единиц естественного языка и пространством культуры – сформированными в ней символами, ритуалами, мифологемами, эталонами, стереотипными представлениями и т.п., воплощенными в различные сущности [Телия 1999: 24] .

Причины и источники возникновения культурной коннотации обусловлены множеством факторов, которые В.Г. Гак сводит к двум категориям: объективные (заключающиеся в природных и культурных реалиях, свойственных жизни одного народа и не существующих в жизни другого) и субъективные (состоящие в произвольной избирательности) [Гак 1999: 260] .

Культурная коннотация связывает язык и культуру через образные ассоциации, через взаимодействие образов со стереотипами, эталонами и пр., освоенными данной общностью. В нашем исследовании это фитоморфные стереотипы-образы, выступающие в качестве языковых маркеров национальнокультурного сознания, как например, ягодка, малина, сморчок – в русской ЯКМ .

Образные ассоциации при этом образуют мотивирующую основу для возникновения коннотаций и, следовательно, являются мотивирующей базой метафорического переноса [Маслова 2001: 49]: прямое значение слова выступает как внутренняя форма по отношению к переносному [Там же] .

Посредством образно-ассоциативных механизмов происходит переосмысление первичного значения слова, в результате которого возникает вторичная номинация, которую В.Н. Телия определяет как «использование уже имеющихся в языке номинативных средств в новой для них функции наречения»

[Телия 1977: 129]. Так, например, в значении слова огурец есть национальнокультурные коннотации, образовавшиеся от связанных с теми или иными признаками растения ассоциаций (“крепость” и “свежесть”), которые “задают” направление и характер образуемых метафорических смыслов (о здоровом, крепком или совершенно трезвом человеке). О национально-культурном характере коннотаций свидетельствует тот факт, что образные ассоциации с огурцом, возникавшие у русских, отличаются от тех, которые рождались, например, у носителей ИЯ, в силу различного восприятия плода, обусловленного разнообразием природных, культурно-исторических, бытовых и других факторов .

Таким образом, по мнению Н.Ф. Алефиренко, можно рассматривать культурную коннотацию как со-значение, как особый компонент семантики слов, который «приобретает собственно культурологическую значимость, становясь базовым понятием лингвокультурологии» [Алефиренко 2009: 166-167]. И в этом смысле под культурной коннотацией ученый понимает «дискурсивнокогнитивную интерпретацию (в этнокультурном сознании) образно мотивированного значения единиц вторичного и косвенно-производного образования» [Там же] .

Лексика с культурной коннотацией (или культурно маркированная лексика) является важным компонентом для формирования НЯКМ: потенциальные ресурсы номинативной системы языка находят реализацию в коннотации, которая способна не только создавать, но и удерживать глубинный смысл, находящийся в сложных отношениях с семантикой слова, закреплять его в языке, создавая тем самым НЯКМ .

В нашей работе мы исследуем ту часть лексики с культурными коннотациями, которая в русском и итальянском языковом сознании репрезентируется наименованиями растений, т.е. фитонимы, в частности наименованиями съедобных растений .

Сознание человека склонно отражать мир не только антропоморфно, зооморфно, но и фитоморфно, поэтому одним из примеров системной и универсальной структуры можно признать структуру “растение – человек” .

Однако носители разных языков находят в растениях различные свойства и качества, которые закрепляются за ними, переносятся на человека и используются для его образной характеристики. Без сопоставительного анализа было бы почти невозможным выявление отличительных черт метафорических процессов той или иной ТГ и установление ее этнокультурной специфики .

Метафоры, образованные от названий растительного мира, т.е .

фитоморфизмы, занимают важное место в общем числе образных характеристик человека, и это естественно, потому что с данными номинациями связаны представления народов об окружающих их растениях, с присущими им визуальными, вкусовыми, тактильными и другими характеристиками и особенностями их употребления в быту, которые занимают значительное место в сознании носителей языка. Кроме того, в речевой деятельности фитонимическая лексика часто используется носителем русского и итальянского языков для описания предмета или абстрактного явления. Таким образом, сравнения и метафоры основаны также на установлении подобия между представителями разных классов, таких как “растение – предмет”, “растение – абстрактные явления” (наряду с “растение – человек”) .

При сравнении ЯКМ разных языков встречаются случаи формирования универсальных переносных значений, обусловленные общими для многих языков ассоциациями (лук, капуста, картошка и др.), а также значения, присущие исключительно одному из языков и, соответственно, одной из культур (в РЯ сморчок, мухомор, ягода, клубника и др.) .

В основе универсальных переносов могут лежать общие “этимологические источники” (древнегреческие и латинские тексты и традиции, Библия и др.), в то время как появление этнокультурологических приращений у фитоморфизмов обусловлено специфическим опытом каждого этноса, а также свидетельствует о появлении “неформулируемых правил” ассоциативного мышления у каждого этноса .

Бывает, что обусловленные культурой ассоциативные компоненты частично пересекаются в двух языках. Одним из наиболее ярких примеров такого специфичного пересечения является слово дуб. Это дерево занимает особое место в мифологии сопоставляемых культур: в славянской мифологии оно считалось священным и было связано с именем Перуна, добывавшего из него огонь; с ним были связаны предания о мировом дереве, или древе жизни (изначально значение слова дуб заключало в себе общее понятие дерева) [см. Афанасьев, 2006, 309], в Древнем Риме дуб также считался мировым деревом. При этом в обеих традициях он считался символом бессмертия и прочности благодаря твердости своей древесины. Однако в сознании современных носителей двух сопоставляемых культур (как на уровне закрепленности в языковых значениях, так и на уровне актуальности символического смысла самого растения) национально обусловленная символика дуба более ярко представлена в ИЯ, что, вероятно, вызвано большим влиянием античной традиции: слово ‘дуб’ quercia ассоциируется только с сильным и крепким человеком, в то время как в РЯ дубом называют чаще всего глупого, несообразительного человека, и реже сильного и крепкого. Одни и те же растения могут играть одинаковую или неодинаковую роль в жизни разных этносов и оцениваться ими по-разному .

Следует отметить, что специфику языковой репрезентации человека можно исследовать, отталкиваясь от ТГ (как в нашем случае), или, напротив, от его качеств и поведения (ленивость, своеволие, невежливость, обманывание, шаловливость и т.д.) к возможным их языковым представлениям (метафорическим и не метафорическим), как, например, в работах А.М .

Плотниковой (Плотникова 2005), Н.А. Лукьяновой (Лукьянова 1985) и др .

Метафоры “растительного мира” являются своего рода архетипической основой процессов метафоризации и играют исключительную, исторически сложившуюся роль в формировании особенностей национального языкового сознания и, следовательно, создания НЯКМ, чем и объясняется наше обращение именно к этому классу метафор .

1.3.2. Лексические лакуны как отражение специфики национальной картины мира С понятием национальной специфики семантики слова тесно связано явление лакунарности. Многочисленные лексикологические сопоставительные исследования для изучения межъязыковых соответствий двух языков и выявления в них различий отмечают несходства в семантико-функциональной эквивалентности сравниваемых единиц и называют лакуну крайним случаем этих несовпадений [Стернин 2006: 34] .

Исследование лакун в языковой системе, тексте и картине мира является актуальным направлением современной лингвистики (Ю.А. Сорокин, Е.М .

Верещагин, С.Г. Тер-Минасова, З.Д. Попова, И.А. Стернин, В.И. Жельвис, И.Ю .

Марковина, Г.В. Быкова и др.). Термин лакуна понимается неоднозначно. Среди разнородных его толкований выделяется два основных подхода: узкого и широкого .

Для сторонников узкого подхода явление лакуны относится к лексическому или грамматическому уровню языка. Под лакуной понимаются «”белые пятна” на семантической картине языка, незаметные изнутри, например, человеку, владеющему только одним языком» [Степанов 1965: 120], «пропуски в лексической системе языка» [Гак 1977: 261], «слова (и словосочетания), называющие объекты, характерные для жизни (быта, культуры, социального и исторического развития) одного народа и чуждые другому» [Влахов 1980:47], т.е .

реалии и др .

Однако становится все очевидным, что между языками существуют более широкие расхождения, которые выходят за рамки лексического и грамматического уровней языка. В связи с этим актуальным является понимание лакуны, представленное Н.И.Конрадом, Ю.А.Сорокиным и И.Ю.Марковиной .

Ученые трактуют ее в широком смысле как «следствие неполноты и/или избыточности опыта лингвокультурной общности» [Сорокин 1977: 123]. Лакуны, по мнению ученых, «есть явление коннотации, понимаемой как набор традиционно разрешенных для данной локальной культуры способов интерпретации фактов, явлений и процессов вербального поведения» [Там же] .

Такое расширение понятия лакуна основывается на положении о тесной связи языка и культуры .

Лингвисты и культурологи разработали множество классификаций лакун, выделяя различные их виды и категории (они подробно представлены в диссертационной работе Г.В. Быковой). Основным считается разделение лакун на лингвистические и экстралингвистические (или культурологические) .

Лингвистическими называются лакуны, выявляемые при сопоставлении языков или единиц языка, соотвественно, они могут быть межъязыковыми (интеръязыковыми) и внутриязыковыми (интраязыковыми). Культурологические лакуны выявляются при анализе и фиксации несовпадений в культурах, которые отражаются в языке носителей этой культуры в процессе коммуникации (Быкова 1999) .

Предметом внимания в нашем исследовании являются межъязыковые лакуны, под которыми, вслед за И.А. Стерниным и З.Д. Поповой, мы понимаем «отсутствие лексической единицы в одном из языков при ее наличии в другом»

[Стернин 1998: 55]. Такие лакуны наиболее ярко и выразительно демонстрируют уникальность системы одного языка, его несхожесть с системами других языков .

Наличие данной лакуны свидетельствует о коммуникативной значимости лексической единицы для той или иной языковой системы, которая, по-видимому, связана со значимостью выражаемого ею концепта для культуры народа [Карасик 2001:77] .

На появление лакун влияют как лингвистические (своеобразие в языковом членении объективного мира и несовпадение в развитии систем языков), так и экстралингвистические факторы (разнообразие исторических, культурных и духовных традиций народов, своеобразие обычаев, менталитета у разных народов, географических, социально-экономических условий жизни и т.д.) (Байрамова 2011). С учетом влияния указанных факторов можно выделить мотивированные и немотивированные лексические лакуны. Наличие в языке первых объясняется отсутствием соответствующего предмета или явления в национальной культуре (щи, матрешка, балалайка), а немотивированные лакуны не могут быть объяснены отсутствием явления или предмета (сутки, кипяток, добрый, вечер после работы) (Стернин 1998) .

Важно отметить, что наличие такого типа лакуны не означает понятийную безэквивалентность, т.е. отсутствие у народа понятия. Согласно И.А. Стернину и Г.В. Быковой, «лексическая объективация по отношению к выражаемому концепту – вещь вовсе не обязательная, а скорее даже случайная, обусловленная комплексом факторов, преимущественно коммуникативного характера. Наличие или отсутствие концепта никак не связано с наличием или отсутствием называющих его языковых единиц, так как концепты … возникают как результат отражения действительности сознанием и зависят поэтому от действительности, а не от языка» [Там же: 66]. В этом смысле очень уместным является определение межъязыковой лакуны, предложенное В.Г .

Гаком, т.е. «отсутствие слов для обозначения понятий, которые, несомненно, существуют в данном обществе и которые имеют особое словесное обозначение в другом языке» [Гак 1976: 261] .

Наряду с мотивированными и немотивированными типами лакун нас интересуют также абсолютные и относительные лакуны .

Абсолютные лакуны осознаются при отсутствии у носителей того или иного языка возможности выразить отдельным словом или словосочетанием понятие, лексически закрепленное в другом языке .

Относительные лакуны в отличие от абсолютных возникают тогда, когда слово одного языка имеет соответствие в другом языке, однако их значения совпадают только частично. В одних случаях слова могут отличаться набором сем, составляющих их значения, т.е. семантический объем формально эквивалентных единиц не совпадает. В других случаях разница между формально эквивалентными лексическими единицами может обусловливаться различными коннотациями. Таковы, например, названия растений, животных, обозначения цвета. Так, в РЯ гриб ассоциируется с образом старого, обрюзгшего человека, в то время как в ИЯ такой ассоциации нет. Следовательно, в подобных случаях имеют место ассоциативные лакуны, которые В.Л. Муравьев определяет как «слова или словосочетания, вызывающие у большинства носителей языка стойкие ассоциации, порожденные национальной внеязыковой действительностью, национальным мышлением, закрепленные в другом языке за иными словами либо вообще отсутствующие в иной цивилизации» [Муравьев 1980: 45] .

Особенности восприятия внеязыковой действительности тем или иным народом лежат в основе ассоциаций, поэтому можно говорить о лингвоэтнографическом характере ассоциаций, который иногда находит отражение во внутренней форме слова (например, русское слово подснежник, итальянское слово bucaneve ‘букв. просверливающий снег’, немецкое Schneeglckchen ‘снежный колокольчик’ и английское snowdrop ‘снежная капля’ [см. Будагова 2002: 79]). Это свидетельствует о тесной связи ассоциативных лакун с этнографическими, отражающими специфические черты традиционной повседневной жизни, быта народов [Байрамова 2011: 25] .

Однако возможность столкновения различных ассоциаций приводит к тому, что переносные значения в разных языках могут полностью или частично не совпадать. Например, различиями ассоциаций в русском и итальянском языках объясняется образование у слова огурец разных переносных значений: в РЯ – “здоровый, крепкий или трезвый человек”, а в итальянском – “неуклюжий, глупый человек” .

Таким образом, существование языковых лакун обусловлено наличием лакун и на когнитивном, культурологическом уровне. Взаимосвязь языковых лакун и лакун других уровней (в первую очередь когнитивных, т.е .

этнографических, культурологических, перцептивных и др.) особенно заметна на лексическом уровне .

Данное взаимодействие характерно для явления межъязыковой лакунарности, непосредственно связанной с особенностями видения, восприятия и описания окружающего мира различными этносами и народами, которые выражаются и в их национальных языках. При выявлении межъязыковых лакун закономерно встает вопрос о том, какими средствами можно их устранить, а также о сохранении национально-культурного компонента .

При необходимости отразить концепт, не имеющий конкретного названия, лакуны тем или иным образом компенсируются, т.е., по словам З.Д. Поповой и И.А. Стернина, «заполняются “временными” средствами языка – свободными сочетаниями, развернутыми объяснениями и т.д. [Попова, Стернин 2015: 47]. При этом, по утверждению этих же ученых, в дальнейшем соответствующее слово или выражение может стать устойчивой номинацией концепта при условии, что компенсация осуществляется достаточно регулярно, напр. лосьон после бритья (ср. англ. aftershave), несчастный случай (ср. англ. accident) [Там же] .

Проблема элиминирования лакун в первую очередь интересует переводчиков и изучается подробно в теории и практике перевода (см. работы В.Н. Комиссарова, А.В. Федорова, А.Д. Швейцера и др.). В этом смысле описание заполнения лексических лакун очень близко к описанию переводческих трансформаций и переводческих приемов .

В своей диссертационной работе Я.А. Эвстафова убедительно доказывает, что «возможность передачи метафорического образа при переводе в случае дифференциации компонентов концептуальных моделей обеспечивается концептуальным перемоделированием или изменением или уточнением областиисточника на основании различий в концептуализации и несоответствий коннотативных компонентов значений номинантов образа в разных языках»

[Эвстафова 2011: 6]. Автор поясняет, что данное «перемоделирование определяет необходимость лексико-семантической трансформации при переводе, что обеспечивает достижение эквивалентности на концептуальном и коннотативном уровнях [Там же] .

Трансформации могут быть классифицированы2 следующим образом:

генерализация, обозначающая «замену единицы исходного языка, имеющей более узкое значение, единицей переводящего языка с более широким значением»

[Комиссаров 1990: 174]; модуляция или смысловое развитие, т.е. «замена слова Существует множество классификаций лексико-семантических трансформаций. Л.С. Бархударов выделяет 4 типа (генерализация, конкретизация, добавление, опущение), В.Н. Комиссаров - 3 (генерализация, конкретизация и модуляция). А.Д. Швейцер предлагает следующие: конкретизация (или гипонимическая трансформация), генерализация (гиперонимическая трансформация), замена реалий (интергипонимическая трансформация), а также перевод с помощью реметафоризации (синекдохическая трансформация), метонимической трансформации, реметафоризации (замены одной метафоры другой), деметафоризации (замены метафоры ее антиподом - неметафорой). А. Б. Шевнин и Н. П. Серов, в своей классификации лексических трансформаций выделяют 5 видов (компенсация, антонимический перевод, конкретизация, замена причины следствием и генерализация) .

или словосочетания исходного языка единицей переводящего языка, значение которой логически выводится из значения исходной единицы» [Комиссаров 1990:

215]. Заполнение лакун может осуществляться также путем реметафоризици, т.е .

«замена одной метафоры другой» [Швейцер 1988: 137] или деметафоризация – «замена метафоры ее антиподом – неметафорой» [Швейцер 1988: 138] .

При выявлении лакуны перевод исследуемых нами метафорических моделей, присущих РЯ, можно основывать на культурологической адаптации, связанной с картиной мира языка перевода (итальянский язык), жертвуя при этом национально-культурными чертами картины мира языка-источника (русский язык). По словам Я.А. Эвстафовой «культурологическая адаптация коннотации в переводе заключается в выборе того или иного слова, выражения, эквивалентного языку оригинала, предполагающего воспроизведение в переводе ассоциативнообразного компонента этого значения, а также способствует установке на определенный коммуникативный эффект» [Эвстафова 2011: 140] .

Иногда в переводе возможно сохранение культурного компонента языкаисточника, что, однако, может приводить к коммуникативной неэффективности .

Перед переводчиком стоит интересная и сложная задача, для выполнения которой нужно учитывать множество языковых и внеязыковых факторов .

ВЫВОДЫ К ГЛАВЕ 1

В данной главе рассматриваются основные достижения семасиологического, когнитивного и лингвокультурологического подходов к изучению метафоры.

В частности, предлагается рассмотрение двух научных метафорических моделей, которые служат теоретической базой современного описания закономерностей метафорического моделирования действительности:

теория регулярной многозначности, разрабатываемая в русле семасиологического подхода, и теория концептуальной метафоры, возникшая как направление когнитивной лингвистики .

При семасиологическом подходе к изучению метафоры, позволяющем раскрыть семную структуру ЛЗ, а также семантические механизмы образования метафорического значения многозначного слова, метафора воспринимается сугубо как семантический феномен. Она рассматривается как производное переносное значение, результат косвенной вторичной номинации и анализируется на основе парадигматических отношений и синтагматических связей. В данном подходе метафора противопоставляется семантически и формально другим способам регулярной многозначности (метонимия, лексико-семантические дериваты и др.). В семасиологии регулярность метафорических механизмов проявляется и систематизируется в виде семантического варьирования семантически объединенных слов, а также направления метафорического переноса .

При когнитивном подходе метафора интерпретируется как когнитивное явление с предельно широкими границами (метафорами признаются все образные построения, основанные на уподоблении объектов, относящиеся к разным областям). Отмечая роль глубинных когнитивных структур знаний в процессах метафоризации, лингвисты рассматривают метафору как способ понимания фрагмента действительности (обиходно-бытовой, социальной, политической и др .

сфер). В этом смысле метафора служит способом для моделирования и реконструкции фрагмента когнитивной и, следовательно, языковой картин мира, в результате которого образуется фрагмент МКМ .

Проблема реконструкции картины мира является предметом и лингвокультурологических исследований, в которых используются наработанные в когнитивистике метафорические модели и концепты .

Лингвокультурологи занимаются сопоставлением культурно значимых концептов, изучают их репрезентацию в разных языках, а также обращают внимание на выявление национально-культурной специфики в семантике метафорических единиц в виде культурной коннотации .

Для комплексного исследования метафорических процессов необходим сопоставительный аспект, который позволяет установить универсальные и национально-специфичные механизмы метафоризации, направления метафорических процессов и выявить лакуны. Релевантными для нашей работы являются лексические межъязыковые лакуны, которые оказываются вербализацией когнитивных, культурных и др. лакун .

–  –  –

В настоящей главе представлено комплексное описание фитонимических метафор, которое подразумевает рассмотрение процессов метафоризации лексики ТГ «Наименования съедобных растений», а также моделирование и систематизацию соответствующего метафорического фрагмента русской ЯКМ .

Исследование характеризуется разноверкторной направленностью:

фитометафоры изучаемой нами ТГ рассматриваются как в сопоставлении с метафорами из других ТГ (другие фитоморфизмы и зооморфизмы), так и в сравнении с итальянским языком. Такой особый сопоставительный план позволяет выявить общие и различающиеся характеристики семантической деривации в разных сегментах русского словаря, а также ранее не описанные особенности метафоризации в РЯ .

Наш интерес к наименованиям съедобных растений обусловлен не только малым количеством работ, направленных на изучение именно этой ТГ, но и тем, что съедобные плоды растительного мира в основном являются известными в двух разных культурах. Конечно, все эти растения неодинаково распространены в обеих странах, однако многие из них популярны и в России, и в Италии .

При этом данная метафорическая группа занимает центральную позицию в общей системе фитоморфизмов, о чем свидетельствует большое количество выявленных нами метафор. На наш взгляд, высокий метафорический потенциал объясняется тем, что съедобные растения актуальнее всего для человека, поскольку он сталкивается с ними в повседневной жизни: он их выращивает (или собирает), отграничивает от несъедобных растений (опасных для человека), рассматривает, нюхает, трогает, обрабатывает, приготовляет, ест .

В лексический состав ТГ “Наименования съедобных растений” входят номинации фруктов, овощей, орехов, зерновых культур, ягод и грибов. Мы опираемся в первую очередь на классификацию наименований растений, представленную в Русском семантическом словаре Н.Ю. Шведовой. Следует отметить, что в семантическом словаре грибные номинации представлены отдельно от растений (как и принято в научной классификации). Общеизвестно, что в биологии и в наивной картине мира границы классификации растений и животных не совпадают. В наивном представлении носителей языка о растительном мире грибы – это растения (Дзюба 2015; Юрина 2015). По этой причине мы решили включить их в исследовательский материал. Именно на наивную картину мира опирается классификация Словаря русской пищевой метафоры под редакцией Е.А. Юриной, который мы используем в качестве вспомогательного источника. Автор объединяет грибы в одну группу с фруктами, овощами, ягодами и т.д., так как они являются продуктами растительного происхождения (классификация основана на обиходных знаниях о «функциональных свойствах плодов с точки зрения их употребления в пищу»

[СРПМ: Т. 1, 12]). Итак, принятая нами классификация съедобных растений не полностью совпадает со строго научными классификациями растений .

2.1. Разновекторный сопоставительный анализ

Проведенный нами сопоставительный анализ предполагает два вектора:

внутренний и внешний. С одной стороны, сопоставление реализуется внутри одной языковой системы (см. работы Т.А. Трипольской, И.П. Матхановой 2009;

Е.И. Баранчеевой 2007; В. Мусси 2014 и др.). В этом смысле внутреннее сравнение помогает установить отношения между различными элементами (лексемами, лексическими группами, языковыми и мыслительными явлениями, процессами и т.д.) языковой системы одного культурно-языкового сообщества .

Например, В. Мусси в своей диссертационной работе [Мусси 2014] рассматривает русские энтомологические метафоры в сравнении с русскими зооморфизмами .

Этот особый сопоставительный план позволяет выявить отличительные особенности энтоморфизмов, которые не отмечались раньше, а также обнаруживает некоторые процессы метафоризации зоомонимов в целом .

Особенность настоящей работы состоит в том, что, исследуя метафоры из ТГ “Наименования съедобных растений”, мы соотносим их с метафорами из соседних ТГ, составляющих поле “Растение” (несъедобные плоды, сорные растения, цветы, деревья и их обрубки, части растения), а также с зооморфизмами, и, таким образом, сопоставляем общие и частные механизмы метафоризации. Следует отметить, что некоторые номинации, которые мы рассматриваем, являются общими для разных фитонимических подгрупп .

Например, семечки, кочан и др. входят в состав как нашей ТГ, так и ТГ “Названия частей растения” .

При описании механизмов метафоризации исследуемой нами ТГ обращение к миру животных оказывается естественным, поскольку часто обнаруживаются зоны пересечений между двумя группами. Растительный и животный миры являются главной составляющей окружающего человека природного мира, они тесно связаны друг с другом. Фитонимы и зоонимы играют значительную роль в процессе метафоризации и, соответственно, в моделировании МКМ, а также являются способами языковой репрезентации человека, описания его внешних и внутренних качеств .

Такое внутреннее сопоставление необходимо для того, чтобы выявить отличительные особенности исследуемой нами ТГ, определить, какое место она занимает в более обширной системе растительных метафор, и какие отношения существуют с соседней группой зооморфизмов .

С другой стороны, изучение процессов и механизмов метафоризации фитонимов исследуемой нами ТГ и выявление особенностей русской ЯКМ осуществляется в сопоставлении со сходными процессами в итальянском языке .

При сопоставлении с другим языком раскрываются те признаки сравниваемых языков, которые остались незамеченными при изучении одного языка. Таким образом, сопоставительный аспект позволяет увидеть в процессе метафоризации то, что не попало в поле зрения в исследованиях одного языка: когда представляется, что языковое явление полностью изучено, мы включаем его в систему сопоставления с другим языком и выявляем признаки, ранее не замеченные .

Нужно отметить, что особенности двух МКМ выявляются путем сравнения качественных и количественных характеристик соответствующих метафор, а также при помощи сравнения самих механизмов метафоризации и основных метафорических моделей .

В этом сопоставительном анализе мы опираемся не только на результаты своего исследования, но и на данные, полученные нашими предшественниками (Гутман, Литвина, Черемисина 1972, 1977; Дементьева 2012; Ефимович 2012;

Корнилов 2003; Леонтьева 2008; Мусси 2014; Панкова 2009; Пуцилева 2009;

Рыжкина 1978; Солнцева 2004; Трипольская 1999 и др.) .

В предыдущих работах фитоморфизмы рассматриваются в качестве единой системы, таким образом, ТГ “Наименования съедобных растений” почти всегда анализируется в составе фитонимической лексики, что свидетельствует о связи, существующей между тематическими группами, образующими лексикосемантическое поле “Растение”.

Общие тенденции проявляются в том, что фитонимические метафоры различных подгрупп в той или иной степени направлены на описание как внешних, так и внутренних характеристик человека:

ср., например, наименования деревьев (береза, дуб, осинка, пень, тополь, ясень, рябинка и др.), сорных растений (лопух, репей, крапива, и др.), цветов (роза, фиалка, мимоза, одуванчик и т.д.) .

При этом в предшествующих работах метафорические модели фитоморфной и зоониморфной группы изучаются изолированно друг от друга .

Однако взаимосвязь фитонимы зоонимы очень тесна. С одной стороны она обнаруживается в самом процессе образования названий животных. Итак, в обоих языках наименования съедобных плодов мотивируют названия птиц и бабочек: в РЯ – капустница, лимонница, ореховка, рябинник и др., а в ИЯ – nocciolaia ‘ореховка’ (от nocciola ‘лесной орех’), cavolaia ‘капустница’ (от cavolo ‘капуста’), cedrone ‘тетерев’ и cedronella ‘лимонница’ (от cedro ‘цитрон’), ghiandaia ‘сойка’ (от ghianda ‘желудь’) и др. Указанные нами русские и итальянские зоонимы свидетельствуют об общей логике номинаций: птицы и бабочки называются так потому, что либо питаются ягодами и плодами ореховка/nocciolaia, либо у них в (капустница/cavolaia, ghiandaia), окраске/оперении есть цвет, похожий на цвет того или иного плода (лимонница/cedronella, cedrone). При этом наблюдается и противоположный процесс: от наименований животных или частей их тела образуются наименования растений (лисичка, лисий хвост, волчья ягода, вороний глаз и dente di leone ‘букв. зуб льва’, ‘одуванчик’, barba di capra ‘букв. борода козы’, ‘волжанка двудомная’ и др.) .

С другой стороны при метафоризации фитонимы и зоонимы могут развивать близкие метафорические значения. Например, образ глупого человека в РЯ репрезентируется с помощью зоонимов (баран, осел, козел, курица и др.), а также фитонимов – таких, как овощи (кочан капусты, репа и др.), сорные растения (лопух), деревья (дуб, баобаб, бамбук) и отрубленные части растений (пень, бревно, чурбан, чурка и др.) .

Однако в каждой подсистеме зооморфных и фитоморфных метафор характеристики низкого интеллекта могут быть соотнесены со своим, особым набором сопутствующих или провоцирующих глупость признаков (упрямством, наивностью, тупостью, нечуткостью, бесчувственностью и др.). Они выступают семантическими множителями к дескриптору “глупость”: благодаря им происходит спецификация метафорической семантики и избегание смыслового дублирования .

Спецификой нашей ТГ является существенное количество предметных метафор, которые также можно найти в группе энтомонимов (Мусси 2014), но не в ТГ зоонимов. Исследуемая нами лексика становится донором для образования вторичных номинаций как в бытовой сфере (одежда, узоры, денежные средства и др.), так и в научно-технической (в ботанике, геологии и т.д.) .

Наша ТГ, в отличие от соседних подгрупп фитонимов и зоонимов, регулярно развивает адъективные цветообозначения, обогащая, таким образом, лексическую подсистему цветообозначений. В данный процесс также вовлечены наименования цветов и, только эпизодически, названия травянистых растений .

В сравнении с иностранным языком “высвечивается” особая значимость тех или иных участков исследуемой нами ТГ “Наименования съедобных растений” в РЯ: русские грибные и ягодные номинации активно подвергаются процессу семантической деривации, чего не наблюдается в ИЯ (ср. боровик, сморчок, клубничка, изюминка, клюквенный цвет, брусничный цвет и др.). Данный процесс охватывает также номинации несъедобных грибов (мухомор и поганка), которые наравне со съедобными мы рассматриваем в качестве родственной, соседней группы .

При этом одно и то же метафорическое значение в одном языке, связанное с ТГ “Наименования съедобных растений”, в другом может выражаться лексемами иных фитонимических ТГ. Например, в РЯ семантика “глупость”, относящаяся к умственно ограниченному человеку, выражается в основном метафорами, образованными от наименований частей срубленного дерева (бревно, пень, чурбак, чурбан, чурка), а ИЯ обращается к группе съедобных растений (broccolo, cetriolo, zucca, zuccone и т.д.) .

2.2. Источники языкового материала и критерии отбора

С целью выявить метафорические значения, образованные от лексем исследуемой нами ТГ, в настоящей работе мы обращаемся к словарям, текстовым фрагментам и психолингвистическим экспериментам .

Основными источниками лексического материала являются разного типа словари (толковые, переводные, этимологические, энциклопедические, ассоциативные, словообразовательные, фразеологические, активные и др.) русского и итальянского языков. Для анализа русского материала мы использовали: Русский семантический словарь Н.Ю. Шведовой, который оказался для нас исходным, так как дал нам возможность обрисовать целую лексикосемантическую группу русских фитонимов и отдельные ее участки, а также Толковый словарь русского языка под ред. С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой (ТСШО), Толковый словарь Д.Н. Ушакова (ТСУ), Толковый словарь русского языка в 4-х томах под ред. А.П. Евгеньевой (МАС), Современный толковый словарь русского языка Т.Ф. Ефремовой (СТСРЯЕ), Большой толковый словарь С.А. Кузнецова (БТСК), Русский семантический словарь Н.Ю. Шведовой и др.;

Этимологический словарь русского языка М. Фасмера (Фасмер), Школьный этимологический словарь русского языка Н.М. Шанского (Шанский), Историкоэтимологический словарь современного русского языка П.Я. Черного (Черный) и др .

Для дефиниционного анализа итальянских фитонимов мы использовали Il grande dizionario dell’uso De Mauro (GRADIT), Dizionario della lingua italiana Sabatini-Coletti (DISC), электронный словарь Treccani.it (Treccani), Grande dizionario di italiano Garzanti (GDIG) и др .

Для выявления внутренней формы слов мы обратились к толковым словарям GRADIT и GDIG, которые последовательно фиксируют этимологию слова, и к электронному этимологическому словарю etimo.it. Основными используемыми нами переводными словарями являются Итальянско-русский и русско-итальянский словарь В.Ф. Ковалева (Ковалев), Итальянско-русский и русско-итальянский словарь Ю.А. Добровольской (Добровольская), Русскоитальянский словарь Б.Н. Майзеля и Н.А. Скворцовой (Майзель) и электронный словарь Lingvo (Lingvo) .

Однако далеко не все метафоры отражены в словарях, чем обусловлено обращение и к другим источникам, которые подкрепляют, корректируют и дополняют результаты, полученные из лексикографических источников .

Еще одним источником материала, использованным для исследования, послужили текстовые фрагменты, отобранные из Национального корпуса русского языка (НКРЯ) и параллельного корпуса (русско-итальянского), корпусов итальянского языка (PEC, Repubblica, Corriere della Sera), произведений русской и итальянской литературы, а также итальянские переводы русских произведений (в случае выявления лакуны в ИЯ). Благодаря контекстному анализу можно предположить, какими будут основные тенденции в развитии метафорических подсистем двух языков, описать динамические процессы в семантике единиц ТГ “Названия съедобных растений”; установить, существуют ли метафорические значения, не зафиксированные в словарях, но употребляемые носителями языка, а также исследовать в некоторых случаях процессы семного и семантического варьирования (какие смыслы выходят на первый план в конкретном случае, какие коннотации входят в производное метафорическое значение) .

Третьим источником языкового материала являются данные психолингвистических экспериментов, которые мы соотносим с результатами текстовых и словарных исследований. Психолингвистическое исследование включает свободный и направленный ассоциативные эксперименты. Цель – уточнить метафорический потенциал некоторых слов, а также выявить способы перевода переносного значения тех фитонимических единиц, процесс метафоризации которых осуществляется только в РЯ. В данных экспериментах делается упор на те средства (грибные и ягодные метафоры), которые для РЯ являются обычными, а в ИЯ отсутствуют, образуя, таким образом, лексическую и семантическую лакуну. Эксперименты работают на восполнение эти самых лакун .

Итак, нами было проведено два эксперимента с итальянскими респондентами (около 100 человек). Эксперимент №1 связан с грибной лексикой и состоит из двух заданий: а) итальянским информантам предлагалось написать ассоциации на слово fungo ‘гриб’; б) информантам были даны человеческие качества (в виде ряда прилагательных), выраженные в РЯ при помощи грибной метафоры, и им необходимо подобрать слово-эталон, обладающее данными качествами (Как бы назвали бы малорослого, сморщенного и невзрачного человека и т.д.), с целью определения круга итальянских слов, содержащих заданные семантические компоненты .

Эксперимент №2 связан с ягодной лексикой и состоит из одного задания:

итальянским респондентам были показаны изображения ягод (брусника, малина, клюква, рябина, вишня, земляника, черника, смородина, крыжовник), глядя на которые, они должны были назвать их цвет. Результаты экспериментов подробно представлены в приложениях № 6 и 7 .

На первом этапе были выявлены количественные и качественные параметры нашей ТГ путем сплошной выборки из ТСОШ и DISC, в результате которой было выделено следующее количество наименований: в РЯ 108 лексических единиц, а в ИЯ – 107 .

Основным критерием для отбора являлось наличие в толковании ЛЗ семы ‘плод’ или других сем, обозначающих его разновидности или части растения, такие как ‘овощ’, ‘луковица’, ‘корнеплод’, ‘клубень’, а также ‘зерно’, ‘ягода’ и ‘гриб’, ‘орех’. При этом толкование, безусловно, должно было содержать указание на съедобный характер плода с наличием либо семы ‘съедобный’, либо определенных маркеров, которые дают нам понять, что речь идет о съедобном растении, как например, информация о вкусе плода (сладком, приятном, горьком и т.д.), о приготовленном из него продукте (варенье, мороженное, сок и др.) и т.д .

В данной работе мы не рассматривали научные названия, обозначающие род или семейство растений, к которым принадлежат съедобные плоды, поскольку они используются лишь в научной сфере и не известны большей части носителей языка. Мы также не учитывали ни различные сорта фруктов, овощей и т.д. (alicante “сорт винограда, произрастающий в Испании”, marasca “сорт вишни” и др.), ни региональные названия (например, pomogranato ‘обл. гранат’, zizzola ‘обл. ююба’ и т.д.), за исключением тех случаев, когда у лексемы развилось переносное значение, которое вошло в употребление и зафиксировано в словарях (например, amarena “один из сортов вишни” образует цветовую семантику) .

Стоит уточнить, что и в DISC, и в толковых словарях ИЯ в целом, указаны территориальные номинативные варианты одного и того же плода, что является спецификой ИЯ: один и тот же объект может обозначаться разными номинациями в различных областях Италии (региональные варианты литературного ИЯ). Такая особенность ИЯ проявляется и в ТГ “Наименования съедобных растений”.

По словарным данным, например, в РЯ есть одно наименование арбуз, а в ИЯ – три:

cocomero (самый нейтральный вариант), anguria (региональный вариант, который употребляется в северных областях Италии), pasteca (региональный вариант, который употребляется в области Лигурия). При этом в ИЯ присутствуют не только областные варианты названия одного и того же растения, но и территориальные переносные значения, большинство из которых сформировалось в области Тоскана (“родина” итальянского языка). Например, итальянское слово bacello ‘стручок’ в Тоскане развивает переносное значение «глупец, простак, простофиля» [GRADIT] (отсюда производное bacellone «тоск. бестолковый, глупый» [GRADIT]). Тосканизмами являются также следующие значения слова cipolla ‘лук’ «желудок курицы или других птиц» и «выпуклость, узел на дереве»

[GRADIT]. Мы нашли несколько таких примеров, которые учитывали в нашем анализе, поскольку они зафиксированы в DISC и принадлежат лексическому багажу ИЯ .

Вторым этапом нашего исследования стало выявление тех лексических единиц, которые образуют метафорические значения (зафиксированные в словарях или присутствующие в разговорной речи). Таким образом, проанализировав лексикографические источники, текстовые фрагменты и результаты психолингвистических экспериментов, мы выявили следующее количество метафорообразующих единиц: в РЯ 64, а в ИЯ 63 (весь список отобранных номинаций представлен в приложении № 1 и 2) .

Следует отметить, что в данной работе для выявления общих закономерностей МКМ, следуя когнитивному подходу, мы относим к результатам метафорических процессов достаточно широкий круг явлений. К ним в первую очередь относятся метафоры («вторичные косвенные номинации» [Скляревская 1993]) – малина ‘о чем-либо очень приятном’, огурец ‘о здоровом человеке’, zucca ‘голова человека’ и т.д .

Другим типом являются словообразовательные дериваты с метафорической, образностью: субстантивные дериваты (лимонка, миндалина, ягодица, pomello и др., которые являются стертыми метафорами, а также ягодка, изюминка, zuccata и т.д.), атрибутивные (цветовые обозначения лимонный, клюквенный и др.) и глагольные (миндальничать, broccolare и др.). Большинство исследователей не признает их в качестве самостоятельных единиц, относя к разряду метафор («словообразовательные метафоры» [Резанова 2003, Мусси 2014] или «частные метафоры» [Гак 1988]) .

Кроме того, учитываются сравнения, то есть развернутые метафоры, (щечки-яблочки, голова как дыня), в том числе творительный сопоставительный (нос картошкой, нос грушей и др.) и родительный (цвет зеленого яблока) сравнения .

В данной работе мы не ставили своей целью полное и детальное рассмотрение фразеологизмов, поскольку для этого потребовалось бы отдельное исследование. Однако некоторые из них неизбежно попадают в поле зрения (выжатый лимон, старый гриб, развесистая клюква и т.п.).В итоге получается весьма разнообразная по составу метафорическая группа, границы которой трудно определить четко, поскольку она постоянно меняется, обновляется и дополняется .

2.2.1. Метафорическая семантика в русских и итальянских словарях:

анализ толковых словарей Анализ лексикографических источников показывает, что существуют различные подходы к толкованию первичного значения фитонимов (русские толковые словари лаконичны, а итальянские тяготеют к энциклопедическим определениям) и переносного значения (в фиксации метафоры русские непоследовательны, а итальянские – более последовательны), а также различные способы передачи связи переносного значения с основным и представления национально-культурологического аспекта в описании исследуемых метафор .

При анализе лексем ТГ “Наименования съедобных растений” выявляется общая тенденция в структуре словарной статьи русских и итальянских толковых словарях: сначала указывается общее значение (класс, вид, род растения в научной классификации) – особенно подробно это представлено в итальянских толковых словарях. Второе значение соотносится с бытовыми представлениями носителей языка об этом растении. Затем приводятся другие значения, включая переносные.

Например:

МАЛИНА, -ы, ж. 1. [Научное значение – комментарий автора ИГ] Кустарниковое ягодное растение сем. розоцветных. Малина садовая. Малина лесная. 2. [Бытовое значение – И.Г.] собир. Душистые сладкие, обычно красного цвета, ягоды этого растения. 3. Горячий отвар из сушеных ягод этого растения, употребляемый как лечебное средство. Напоили его мятой, там бузиной, к вечеру еще малиной. И. Гончаров, Обломов. 4. в знач. сказ. Прост. О чем-л. очень приятном. [Наркис:] Мне житье теперь… мне житье! Малина! Умирать не надо. А. Островский, Горячее сердце [МАС] .

МАЛИНА, -ы, жен. 1. [Научное значение – И.Г.] Полукустарниковое растение сем. розоцветных со сладкими, обычно красными, ягодами, [Бытовое значение– И.Г.] а также сами ягоды его. Лесная, садовая м. 2. Напиток из сушеных ягод этого растения. Лечиться от простуды малиной. • Не жизнь (не житье), а малина (разг.) об очень хорошей, привольной жизни [ТСШО] .

Lampone [lam-p-ne] s.m. – ‘малина’, ед. ч. муж. р. 1. [Научное значение – И.Г.] Arbusto perenne delle Rosacee, ha i rami muniti di piccoli aculei, fiori bianchi a grappolo, produce frutti piccoli, rotondi, rossi, commestibili, simili alle more del rovo ‘Многолетний кустарник семейства Розовые, ветви снабжены маленькими шипами, соцветие имеет форму кисти, состоит из белых цветов, дает маленькие, круглые, красные, съедобные плоды, похожие на плоды ежевики’ 2. [Бытовое значение – И.Г.] Il frutto di tale pianta: marmellata, gelato di l.; ‘2. Плод такого растения: м. варенье, мороженое’ • In funzione di agg. inv., di colore simile al lampone: rosso l.; color l. || lingua l., in medicina, caratterizzata da papille sporgenti e arrossata; si manifesta con la scarlattina ‘в функции прил. неиз. цвет, напоминающий малину: малиновый цвет, цвет малины || малиновый язык, в медицине, характеризуется выступающими бугорками, покрасневший; бывает при скарлатине’ • etim. incerta forse da ampon con l- per concrezione dell’art. sec. XVII (2); sec. XVIII (1) ‘этим. Неточная, возможно от ampron с l- для возникновения артикля, XVII в. (2); XVIII в. (1)’[DISC] .

Данные толкования показывают, что бытовое и научное понятия о том или ином растении могут образовывать два разных значения (в данном случае, в толковании МАС и DISC), а также могут совмещаться в одном значении, в результате которого получается гибридное значение (см. толкование ТСШО) .

Исключением, с точки зрения представления научного и наивного значения, является Большой словарь употребления под редакцией Де Мауро [GRADIT], один из самых авторитетных словарей ИЯ. В предисловии автор объясняет, что при лексикографировании названий растений и животных был сделан выбор в пользу особого толкования, наделяющего большим значением «черты, относящиеся к общему опыту, а не к научной классификации» [GRADIT: XXIX] .

Поэтому в толковании на первом месте стоит бытовое значение, затем научное и прочие производные значения:

cece /'tete/ (ce•ce) s.m. [AD] [ca. 1340; lat. ccer] ‘нут’ 1a [Бытовое значение

– И.Г.] seme commestibile piccolo e rotondo, usato, spec. secco, per preparare vari piatti: pasta e ceci ‘маленькое и круглое съедобное семя, обычно используемое высушенным для приготовления различных блюд: бобовый суп с макаронами’| leguminosa erbacea del genere Cece (Cicer arietinum) ampiamente coltivata per i semi che se ne ricavano ‘травянистое растение семейства Бобовые рода Нут (Cicer arietinum), выращиваемое в большом количестве для получения семян’; 1b [Научное значение – И.Г.] [TS] bot. pianta del genere Cece | con iniz. maiusc., genere della famiglia delle Papilionacee ‘бот. растение рода Нут | с прописной буквы род растений семейства Papilionacee’ 2 [CO] escrescenza carnosa tondeggiante: avere un c. sul naso | rigonfiamento nella parte superiore del becco dei cigni ‘круглый мясистый нарост: иметь нарост на носу| припухлость в верхней части лебединого клюва’ [GRADIT] .

Приведенные примеры свидетельствуют о двух разных лексикографических традициях. Итальянские словари имеют энциклопедический характер: зачастую в них выделяется широкий набор лексикографических параметров, таких как транскрипция, деление на слоги, грамматическая категория, частота использования, время начала употребления, этимология, определение, производные слова, синонимы и антонимы (не всегда данные компоненты присутствуют в каждой словарной статье итальянского толкового словаря одновременно). В российской лексикографии проявляется иная тенденция: эта информация отражена в разных аспектных словарях .

Для нашей работы особенно значимым является этимологическая информация, играющая важную роль в выявлении внутренней формы и, следовательно, в определении связи между основным и переносным значениями, особенно если читатель принадлежит к другой лингвистической культуре .

Интересный аспект, выявленный в результате анализа, относится к оценке лингвистической частотности. Основные итальянские частотные словари со второй половины 1990 гг. выработали “базовый словарь”, который представляет собой новый подход к лексикографии, предложенный Туллио Де Мауро и принятый другими разработчиками словарей. В базовом словаре представлена лексика, известная говорящим, «которые закончили хотя бы среднюю школу» [De Mauro 2003: 11] .

Базовый словарь, опубликованный в приложении к книге Guida dell’uso delle parole (1980) и позднее включенный в GRADIT, охватывает три уровня лексики: основной словарь [FO], содержащий наиболее часто используемые слова итальянского языка, (например: любовь, работа, хлеб, погода, и т.д.), словарь высокой частотности [AU], включающий слова, которые используются часто, но реже, чем слова из основного словаря (например, столб, шелк, бык, аптека и т.п.), и словарь высокой возможности использования [AD], в который входят слова, редко используемые в письменной речи, но часто в разговорной (например, столовая, суп, комбинезон и т.п.) .

Хорошее знание базового словаря «даст всем возможность использовать включенные в него слова, чтобы употреблять и понимать десятки тысяч других слов, относящихся к территориально ограниченной или интернациональной лексике, научной, философской или технической терминологии, необходимой нам, чтобы идти в ногу с современным обществом» [De Mauro 2003: 163] .

Для того чтобы обозначить частоту использования слова, итальянские и русские словари отмечают леммы при помощи особых маркеров. Интересно отметить, что Де Мауро, автор словаря GRADIT, разработал новые маркеры использования, которые ввел в микроструктуру (то есть в отдельные статьи) .

Другие словари пользуются маркерами на уровне макроструктуры, или же словника, что не позволяет понять, какое из существующих значений слова (в случае полисемии) относится к базовому словарю. GRADIT указывает маркеры частотности рядом с леммой или у каждого значения: FO (основное), AU (высокая частотность), (высокая возможность использования), AD CO (общеупотребительное), BU (низкая частотность), OB (устаревшее) и TS (специальное). Эти маркеры сопровождаются стилистическими пометами (ласк., разг., жарг., ирон., вульг. и т.д.), указывающими историческую перспективу слова (стар. и устар.), и сферу употребления (в биол., в матем., т.п.). DISC использует выделение леммы серым цветом, чтобы обозначить высокую возможность использования: ciliegia [ci-li-gia] ant. ciriegia s.f. (pl. -ge o -gie) – Frutto del ciliegio, costituito da una drupa polposa e succosa di colore rosso pi o meno intenso || nel prov. una c. tira l’altra, per significare che quando una cosa piace non si smette facilmente di farla, di gustarla. In funzione di agg. inv., di colore rosso intenso: vestito color c. dim. ciliegina | accr. ciliegiona – etim. lat. volg. *cersea, deriv. di *cersiu “ciliegio”, var. rustica di class. crasum, gr. krasos. In ciliegia, forma sviluppatasi a Firenze, -r- passa a -l- prob. per facilitare la pronuncia del dittongo seguente • sec .

XVII. [DISC: 473] .

Сравнив способы толкования переносных значений в русских и итальянских словарях, мы пришли к выводу, что и в тех, и в других способы семантизации метафоры (см. работу Д.И. Арбатского, 1970) оказываются сходными.

Наиболее распространенным является описательный способ:

крепкий орешек – «о человеке, у которого трудно выведать тайну, к к-рому трудно найти подход» [ТСОШ];

limone spremuto ‘выжатый лимон’ – «persona che viene messa da parte dopo che essere stata sfruttata intensamente ‘человек, который отодвинут в сторону после того, как был полностью использован’» [DISC] .

Реже встречается синонимический способ:

миндальный – «3. перен. Разг. Приторно-нежный, слащавый» [МАС] дуб – «2. перен. О тупом, нечутком человеке (разг.)» [ТСОШ] broccolo ‘брокколи’ – «fig., sciocco, ingenuo ‘перен., глупец, простак’»

[GRADIT];

zucca ‘тыква’– «fig., scherz., testa, capo: battere la z., una z. рelata ‘перен., шутл., голова: удариться тыквой, лысая тыква’» [GRADIT] .

Оба способа часто используются одновременно, дополняя друг друга .

Выявив средства толкования переносных значений фитонимов, мы попытались проследить, каким образом словари передают связь переносного значения с основным, что позволяет понять причину метафорического переноса .

Итак, в некоторых случаях (чаще в итальянских словарях, чем в русских) в самом толковании переносного значения содержатся семантические компоненты, присутствующие также в основном значении (см. луковица и cece), или эксплицитно отсылающие к нему (см. груша), ведущие к образованию метафорического значения.

Например:

луковица – «1. У некоторых лилейных растений: шарообразно утолщенная (обычно подземная) часть побега из плотно прилегающих друг к другу слоев …

4. Шаровидный церковный купол» [ТСОШ];

груша – «1. Сладкий съедобный плод, б. ч. круглый внизу и конически утончающийся к стеблю. 2. Название изделий и приспособлений, имеющих форму груши. Резиновая груша» [ТСУ];

cece ‘нут’ – «1. Seme commestibile piccolo e rotondo, usato, spec. secco, per preparare vari piatti ‘съедобное семя, маленькое и круглое, используемое обычно высушенным для приготовления различных блюд’. 2. Escrescenza carnosa tondeggiante ‘круглый мясистый нарост’» [GRADIT] .

В толковании и переносного, и прямого значений четко выявляется общий признак (форма), являющийся основанием сравнения рассмотренных нами двух объектов: луковица и купол, груша и изделие, нут и мясистый нарост. В данных случаях происхождение метафорического значения выражается эксплицитно, делая, таким образом, словари более удобными для использования людьми разной культурной и лингвистической компетентности .

Информация о мотивации переносного значения в словарях актуализируется также в других зонах словарной статьи, например, в этимологии (только в итальянских словарях; см. cipolloso) или в дополнительных комментариях (см .

гороховый, fava, rapa):

cipolloso ‘с отслаиванием’ – «di legno con cipollatura – etim. deriv. di cipolla con – ato1 perch si sfoglia come una cipolla • sec. XVI ‘из дерева с отслаиванием – этим. происх. от лук с - ato1 – потому что отслаивается как лук, XVI в.’» [DISC];

гороховый – «гороховое пальто, в 19 в.: шинель или пальто такого цвета, носимое агентами охранного отделения; также перен.: о самих таких агентах»

[ТСОШ];

fava ‘боб’ – «pallottolina bianca o nera usata un tempo nelle votazioni (in origine una vera fava) ‘белый или черный шарик, использовавшийся во время голосования (изначально настоящий боб)’» [Treccani];

rapa ‘репа’ – «сon le espressioni fig. voler cavare sangue da una r., pretendere da una persona capacit e qualit che non pu avere, e, in relazione al poco pregio e sapore delle radici delle rape, essere una r., una testa di rapa (sei una gran r.!; che rapa, quella tua segretaria!), per indicare una persona di scarsa intelligenza ‘в перен .

выражениях вытягивать кровь из репы, требовать от человека способностей и умений, которых у него нет, и в связи с невыразительным вкусом и малой ценностью репы: быть р., голова р. (ты та еще р.!; ну и р. твоя секретарша!) о не очень умном человеке’» [Duro] .

Комментарии о происхождении метафорического значения или фразеологизмов порой содержат национально-культурную информацию. При этом данная информация может указываться также в пометах (см. ниже гороховый) или в иллюстративном материале (см.

луковица и картошка):

гороховый – «Гороховое пальто (дорев. разг.) – тайный агент охранки»

[ТСУ];

луковица – «Церковный купол (архит.). Синие с золотом луковицы собора» [ТСУ];

картошка – «Нос картошкой (разг. фам.) – широкий, толстый в нижней части, похожий на картофелину. Великорусский нос картошкой» [ТСУ] .

В данных примерах представляется дополнительная информация о слове, в частности о наличии национально-культурного компонента в семантике слова (см. синие с золотом луковицы собора и великорусский нос картошкой) и о культурно-исторической справке (см. помету дорев. и комментарий у значения fava, rapa и гороховое пальто). Интересно отметить, что в более новых русских словарях БТСК и СТСРЯЕ эта информация отсутствует так же, как иллюстративный материал, который в случае удачного выбора цитаты мог бы способствовать семантизации национально-культурного компонента. Однако ТСУ, ТСОШ и МАС включают отдельные элементы страноведческой информации, но делают это в основном непоследовательно. Итальянские словари более систематично (хотя в разной степени) отражают данного типа информацию, особенно Treccani, который часто использует способ комментирования для интерпретации метафорического значения и передачи культурного компонента слова, хотя в целом можно говорить о нереализованных возможностях толковых словарей итальянского и русского языков в отражении национально-культурной специфики слова .

Метафоры, как правило, отражают особенности мышления и особенности культуры той языковой среды, где они появляются. Часто наличие мотивирующего компонента, раскрывающего сущность метафоры, основания для переноса, позволяет лучше понять некоторые особенности картины мира носителей языка .

Однако наиболее характерно для русских и итальянских словарей отсутствие каких-либо указаний на происхождение метафорического значения, например:

огурчик «2. разг. о здоровом, крепком, свежем на вид человеке» [БСТК];

cetriolo ‘огурец’ «2. fig. Persona sciocca e insulsa ‘перен. о бестолковом и банальном человеке’» [DISC] .

Отсутствие мотивационного компонента в толковании переносных значений, на наш взгляд, объясняется тем, что метафоры по большей части ассоциативные, причем ассоциации могут быть весьма далекими, не лежащими на поверхности. В таких случаях пользователь словаря должен опираться на личный языковой и культурный опыт. Конечно, если пользователь не является носителем языка, мотивировочный признак метафоры может быть воспринят неверно .

Проблема отражения связи прямого и переносного значений, относящаяся к более общему кругу вопросов о соотношении лингвистической и энциклопедической информации в словаре, очень актуальна для современной русской лексикографии. Однако о необходимости фиксировать в толковании признаки, с опорой на которые образуется метафора, писала еще в 60-е годы ХХ века Е.Э. Биржакова: «в определении слова “слон” необходимо указание на большой размер, так как этот признак послужил основой для образного употребления – о высоком толстом человеке. В определении слова “тюлень” нужно указать на неповоротливость этого животного на суше, так как имеется переносное значение – о неповоротливом, медлительном человеке» [Биржакова 1957: 74] .

Позиция Е.Э. Биржаковой вызвала возражения, поскольку большинство метафор основано на ассоциативных признаках (зачастую потенциальных, неосновных), которые не входят в ядро прямого значения. При этом в словаре, ориентированном только на русского читателя (например, в толковом словаре), указывать на ассоциативную связь прямого и переносного значения было не актуально (изучение же русского как иностранного ставит перед лексикографом иные задачи) .

Попытка составить словарь, опирающийся на более интегральное описание и ориентированный на отражение языковой, или “наивной”, картины мира, была предпринята Ю.Д. Апресяном в его Активном словаре русского языка [АС 2014] (в настоящее время выпущены только том 1 А-Б и том 2 В-Г). В данном словаре к производящему значению даются ассоциации, вызываемые данной лексемой в сознании говорящих, на которые будет опираться метафора.

Например:

БЫК, сущ; мужск, одуш;

Племенной бык; Бык-производитель; В деревенском стаде было пятнадцать коров и бык .

ЗНАЧЕНИЕ. ‘Самец крупного рогатого домашнего животного, самка которого называется коровой’ .

1. Употребляется также для обозначения самцов некоторых других пород крупных рогатых животных, в частности диких: Лосиха от него ушла, а быка удалось подстрелить .

2. В биологии – название подсемейства крупных жвачных млекопитающих, к которому относятся тур, бизон, зубр и некоторые другие животные .

3. Коннотации: физической силы и здоровья (здоров, как бык); угрюмости, упрямства и готовности к противостоянию (набычиться); агрессивности (сленг бык ‘агрессивный мужчина’) Два раза Давид ходил на товарную станцию, смотрел, как грузят в вагоны быков, баранов, свиней. Он слышал, как бык громко замычал, то ли он жаловался, то ли просил жалости (В. Гроссман) … Так вот вы и захотите, - сказал он упрямо и угрюмо и, как бык, наклонил голову (Ю .

Домбровский) [АС: 391] .

Интересно отметить, что в АС Ю.Д. Апресян предлагает помещать образные представления, которые ассоциируются в сознании носителей языка с объектом или явлением, обозначенным данной лексемой (т.е. коннотации), в отдельной зоне словарной статьи .

Сопоставительный анализ показывает, что у толковых словарей есть возможность в традиционной словарной статье (без привлечения опыта активного словаря) лексикографировать мотивационные отношения между производящим и производным значениями. Особенно если учитывать опыт европейской лексикографии, которая нацелена на предоставление максимальной информации о слове именно в толковом словаре .

В результате дефиниционного анализа лексем нашей ТГ мы выявили, что русские толковые словари описывают переносные значения, образованные от наименования съедобных растений, неполно и непоследовательно, часто они даже не зафиксированы (тыква о голове; боровик о крепком, здоровом мужчине;

редиска о плохом человеке и др.), в отличие от итальянских, которые более последовательно их регистрируют .

2.2.2. Анализ переводных словарей

Непоследовательность в фиксации метафорических значений отражает и состояние двуязычных словарей (В.Ф. Ковалев, Ю.А. Добровольская). Анализ фитонимов с переносным значением показывает, что она проявляется не только в нерегулярной фиксации переносных значений, но и в отсутствии единого критерия их репрезентации и передачи .

Метафорическое значение слова может быть представлено посредством иллюстративного материала (особенно в словаре Ю.А.

Добровольской):

Ягода ж.

1 ягодка bacca; acino (m.), chicco (m.); лесные –ы frutti di bosco, bacche (pl.); собирать –ы cogliere bacche; вольчи –ы bacche velenose одного поля ягоды gente della stessa risma; ягодка ты моя! Tesoro mio bello! [Добровольская:

986];

fico m. 1 (bot.) (albero) смоковница (f.), фиговое дерево 2 (bot.) (frutto) инжир un fico secco ничего (ничегошеньки; ровным счетом); non capisce un fico secco он ни черта не смыслит; non vale un fico secco он гроша ломаного не стоит; non me ne importa un fico secco! Мне плевать (gerg. Мне до лампочки, мне до фени, volg. Мне нас...ть) [Добровольская: 1484] .

Однако вторичная номинация представлена чаще всего в виде отдельного ЛСВ с помощью помет перен./ fig., а также стилистических помет разг./coll./ pop/, прост./ fam.

и др.:

fico м. (мн. - chi) 1 (albero) фиговое дерево n., смоковница f. f. D’India кактус опунция 2 (frutto) фиговая ягода f., инжир сушеный инжир m. 3 (nulla) (прост.) ничего non me ne importa un f. мне на это наплевать; non vale un f. это ломаного гроша не стоит [Ковалев: 1507];

Zucca f. 1(bot.) Тыква; di ~ тыквенный (agg.); fiore di ~ тыквенный цвет;

semi di ~ тыквенные семечки; ravioli di ~ пельмени с тыквенной начинкой 2 (fig .

testa) башка; ~ pelata лысый; sei duro di ~, eh?! Упрямая башка! (уж если что вбил себе в голову!); ~ vuota (senza sale in ~) безмозглая башка; uscito di ~ он спятил (сбрендил) [Добровольская: 2406];

Клубничка 1 una fragola 2 (vezz.) fragolina 3 (fig.) una chicca, ciliegina .

[Добровольская 301] .

Иной способ фиксирования метафорического значения – сопровождение перевода пояснением или синонимическим непереносным значением, которое дается курсивом в скобках:

Клубничка 1 (ягода) (coll.) fragolina 2 (эротические приключения) (fam.) avventure galanti [Ковалев: 339];

Carciofo m. 1 (pianta) артишок m. carciofi fritti жареные артишоки 2 (persona sciocca ‘бестолковый человек’) лопух m.

(fam.) (о человеке) [Ковалев:

1303];

Ягода 1 (плод) bacca ягоды крыжовника bacche di uva spina; лесные ягоды bacche di sottobosco • винная я. fico они одного поля я. sono della stessa risma 2 (о женщине) (pop.) donna piacente [Ковалев: 1135] .

Толкования carciofo ‘артишок’ и ягода содержат информацию об объекте (в данном случае, человек и женщина), на который обращена вторичная номинация .

Данное уточнение характерно для словаря В. Ковалева .

В ходе анализа мы заметили, что более частотны примеры, в которых вторичная номинация представлена путем совмещения помет и пояснения, а иллюстративный материал же вводится реже (представленный чаще в словаре Ю.А. Добровольской) .

Проанализировав структурные элементы словарной статьи, сосредоточимся на основных способах передачи метафоры в другом языке.

Итак, один и тот же образ можно передаваться:

А) эквивалентными номинациями (в случае полного соответствия): frutto ‘плод’ – плод, результат [Ковалев: 1534; Добровольская: 1509];

Б) номинациями других растений: carciofo ‘артишок’ – лопух [Ковалев:

1303]; patatina ‘картошечка’ – ягодка [Ковалев: 1793]; огурчик – cetriolino он как огурчик fresco come una rosa ‘он свежий как роза’ [Добровольская: 490];

В) метафорическими словами разных тематических групп: Ягодка –tesoro ‘сокровище’, dolcezza ‘прелесть’ [Ковалев: 1135]; Огурчик – как о. come un’anguilla ‘как угорь’ [Ковалев: 556] .

Г) неметафорическими словами и выражениями: фрукт – tizio ‘некто’, tipo ‘тип’ [Ковалев: 1077], Giuggiolone – тупица, кретин [Ковалев: 1554] и zucca ‘тыква’ – (шутл.) башка, (fam.) голова [Добровольская: 2168] .

Во всех рассматриваемых нами словарях эти варианты встречаются равномерно, и иногда в одном толковании одновременно присутствуют два или три варианта: Сморчок – (colloq.) omino ‘человечек’, ometto ‘человечек’, mezza cartuccia ‘букв. половина патрона’ [Добровольская: 747] .

В толковании исследуемых нами метафор лингвокультурологический компонент проявляется, на наш взгляд, лишь в выборе эквивалента перевода (особенно когда лексикограф пытается передать метафору посредством метафорического указания на более известный читателю объект). В этом смысле можно говорить о нехватке экстралингвистической (культурологической, исторической и пр.) информации, касающейся той или иной реалии, к которой отсылает иностранный язык и которая позволила бы читателю усваивать лучше также культуру другого народа. Согласно А. Боноле, двуязычные словари часто не дают читателю достаточной прагматической информации. Таким образом, утверждает ученый, знание лексики иностранного языка остается абстрактным и не превращается в реальную компетенцию [Бонола 2015: 21] .

Для решения вопроса об отражении культурного компонента в переводной лексикографии, мы соглашаемся с позицией В.П. Беркова о необходимости «колоссальной предварительной работы, которая может быть выполнена лишь совместными усилиями социологов, этнографов, психологов и лингвистов»

[Берков 1977: 108] .

2.3. Описание ТГ “Наименования съедобных растений” Изучение метафорической лексики, образованной от фитонимов, получило активное развитие в XX и XXI веках. Ученые, проводившие исследования как на материале одного языка, так и в сопоставительном плане, обращали внимание на различные аспекты семантики и функционирования фитонимических единиц .

Многие исследования переносных значений фитонимических единиц, рассматривающие как материал русского (Р.Д. Сетаров, А.М. Летова), так и других языков (А.Г. Дементьева, О.И. Мусаева, Н.И. Панасенко, Т.Н. Панкова, Л.Ф. Пуцилева, Р.Д. Сетаров), опирались на когнитивный и лингвокультурологический подходы для выявления национально-культурной специфики метафорической картины мира .

Значительное количество работ, посвященных анализу метафорических процессов фитонимов, и полученные в них результаты свидетельствуют о большом метафорическом потенциале этой группы .

Однако нам не удалось найти большого количества детальных исследований, посвященных анализу метафор, образованных от наименований съедобных растений. Одним из ученых, занимавшихся этой темой, является Е.А .

Юрина, руководитель и один из составителей Словаря русской пищевой метафоры [СРПМ 2015], совместно с А.Б. Боровковой, М.В. Грековой и Н.А .

Живаго. В словаре собраны русские метафоры, сравнения и поговорки, отражающие метафоризацию сферы “Еда” в национально-специфическом и в интернациональном, универсальном сегментах образной системы, в том числе и метафоризацию раздела “Продукты растительного происхождения” .

Мы также обнаружили незначительное число исследований, посвященных сопоставительному изучению русской и итальянской фитонимической метафоры (Л.Ф. Пуцилева). Привлечение материалов неродственного языка, безусловно, показательно для выявления национально-культурных особенностей и различий .

В своей диссертационной работе, посвященной анализу культурнодетерминированных коннотаций русских зоонимов и фитонимов (на фоне ИЯ), Л.Ф. Пуцилева разрабатывает классификацию коннотативных значений исследуемых единиц на основе тематического и аксиологического критериев, выделяя, таким образом, фитонимы и зоонимы с антропоцентрическими и неантропоцентрическими коннотациями, а также их мелиоративные, пейоративные или нейтральные оценки .

В нашей работе мы учитываем ранее полученные результаты. Следует отметить, что в предыдущих работах создается впечатление, что каждая тематическая область (фитонимы и зоонимы) привлекается для метафорической характеризации очень широкого круга внешних и внутренних черт человека .

Отличительная черта нашей работы состоит не только в уточнении, дополнении и интерпретации уже выявленных моделей, но и в сопоставлении последних с другими, характерными для соседних групп, с целью выявить специфику ТГ “Наименования съедобных растений”. Для этого сначала необходимо дать описание исследуемой нами ТГ .

Исследуемая нами группа метафор является фрагментом общей метафорической системы фитонимов, в которую включены также метафоры, связанные с наименованиями ядовитых или сорных растений, деревьев, их обрубков, цветов, частей растения и др. Некоторые номинации, которые мы рассматриваем, являются общими для разных фитонимических подгрупп .

Например, семечки, кочан и др. входят в состав как нашей ТГ, так и ТГ “Названия частей растения” .

В настоящей работе мы делим наименования съедобных растений на следующие подгруппы: овощи, фрукты, орехи, зерновые культуры, ягоды и грибы (лексический состав отдельных подгрупп представлен в приложении № 3) .

Лексические единицы данных подгрупп подвергаются процессу семантической деривации с разной степенью регулярности и продуктивности. Для анализа нашей ТГ мы привлекаем как живые метафоры, так и стертые, давно потерявшие образный потенциал. Включение последних объясняется тем, что они, по словам Г.Н. Скляревской, сохраняют статус языковой метафоры, пока в них обнаруживается семантическая двуплановость [Скляревская 1993: 54], как бы они ни были “стерты” и “избиты” от частого и долгого употребления .

Овощи (в РЯ 18 лексических единиц, а в ИЯ – 20) и фрукты (в РЯ – 14, а в ИЯ – 19). В РЯ, как и в ИЯ, овощные и фруктовые номинации развивают как антропоморфные, так и неантропоморфные метафорические значения. В двух языках процессы метафорообразования исследуемых нами единиц имеют общие и различные аспекты в конкретной реализации .

В описании анатомо-физических характеристик человека русские и итальянские номинации нередко подвергаются единому когнитивному процессу познания мира, в результате которого получаются либо универсальные (луковица волос/bulbo del capello), либо эквивалентные значения на основе разных фитонимических номинаций (глазное яблоко, bulbo oculare ‘букв. глазная луковица’, ‘глазное яблоко’). Такая тенденция наблюдается не только в научной, но и в наивной картине мира. В обоих языках фрукты и овощи активно используются для выражения внешней оценки объекта, с которым они сравниваются. При этом, в обоих языках овощные и фруктовые номинации могут служить базой для образования номинативных метафор, которые считаются стертыми: в РЯ луковица волос, ягодица, глазное яблоко и ячмень, а в ИЯ cece ‘нут’, ‘маленький мясистый нарост’, porro ‘лук-порей’, ‘бородавка’, orzaiolo ‘ячмень’, pomo ‘устар. яблоко’, а также pomello ‘верхняя выступающая часть щеки’, bulbo ‘луковица’ .

Отличие от ИЯ состоит в том, что в русской ЯКМ образ овощей и фруктов также метафорически проецируется, хоть и нерегулярно, на физиологические характеристики человека: некоторые фрукты и овощи используются для описания слабого или пожилого человека (овощ, хрен, лимон), в то время как ягоды (и цветы) – молодого и здорового. Такой же нерегулярный, спорадический характер имеет процесс метафоризации, при котором “русские” овощи (фрукты в нем почти не участвуют) ассоциируются с ограниченными интеллектуальными способностями человека, а также с неприятным или сложным характером человека. В ИЯ “интеллектуальные метафоры” охватывают большое количество овощных номинаций, в то время как “морально-поведенческие” – нет. Хочется больше иллюстративного материала .

Фруктовые номинации (наряду с овощными) в обоих языках применяются для описания предметного мира: форме или размеру плодов уподобляются самые разные объекты из бытовой или более специфичных сфер .

В образовании абстрактных метафор овощи принимают минимальное участие, а фрукты почти отсутствуют, уступая место метафорам из других подгрупп (в РЯ наиболее значимыми являются ягоды и зерновые культуры, а в ИЯ – зерновые культуры и орехи) .

В РЯ, как и в ИЯ, фруктовые и овощные номинации регулярно и продуктивно участвуют в расширении цветовой картины мира. Русские и итальянские цветообозначения, образованные от номинаций овощей и фруктов, практически совпадают не только по количеству (в РЯ – 16 лексических единиц, а в ИЯ – 18), но и по составу (за исключением фитонимов свекла, peperone ‘перец’, asparago ‘спаржа’, pompelmo ‘грейпфрут’ и mandarino ‘мандарин’: первый образует цветовое значение только в РЯ, а остальные – только в ИЯ) .

Орехи (в РЯ – 5, а в ИЯ – 7) и зерновые культуры (в РЯ – 7, а в ИЯ – 8) .

Данные группы объединяет общий признак “маленький размер, а также “шарообразная” или “овальная форма” плода, которые в совокупности при метафоризации выступают образными эталонами для характеристики объектов предметного мира подобного вида и формы и реже частей тела человека .

В некоторых случаях (в РЯ зерно, пшено, в ИЯ noccioline) семантика “маленький” модифицируется в значение “незначительный”, часто проецируя образ плодов из предметного мира в абстрактную сферу (идеи, ситуации, разговоры, информация и т.д.). Однако семантический сдвиг, в результате которого орехи и зерновые культуры развивают семантику “ничтожный”, “незначительный”, может быть обусловлен и национально-культурными особенностями, как, например, особым употреблением плода в пищу (семечки) или малой ценностью плода для того или иного народа (fava ‘боб’, castagna ‘каштан’) .

Около половины номинаций подгруппы “Орехи” развивают цветовую семантику. Интересно отметить, что в РЯ и ИЯ данному процессу подвергаются лексемы, обозначающие одни и те же плоды, а именно орех, фисташка и каштан и, соответственно, итальянские эквиваленты nocciola, pistacchio и marrone. В РЯ в этой группе в основе метафорического процесса может лежать ассоциация, связанная с твердостью скорлупы плода (орешек (крепкий) ‘о несговорчивом человеке’ или ‘о трудной, неразрешимой ситуации или задаче’) .

Ягоды (в РЯ 15 единиц, а в ИЯ – 8). Если в Италии ягоды, в отличие от овощей и фруктов, “не востребованы”, то в России они действительно “вмешиваются” в человеческую жизнь. Такое тесное соседство находит свое отражение в высокой степени востребованности ягодных фитонимов в образной интерпретации окружающей действительности в русской ЯКМ .

Наше исследование показывает, что разница данной подгруппы в анализируемых языках – значительная, она обнаруживается в метафорическом потенциале лексических единиц, а также в принципах лексикографирования исходных фитонимических лексем .

Например, в ходе сплошной выборки, мы столкнулись с отсутствием в лексикографических источниках двух языков единого критерия определения ягодных единиц, что обусловлено, на наш взгляд, смешением в них научного и бытового понятия о ягодах. Итак, дефиниция ягодных номинаций в русских словарях дается через слово ягода, хотя в биологии они часто ягодами не являются. В итальянском толковании почти все ягоды определяются посредством “нейтрального” слова frutto ‘плод’ (ср. примеры толкований ягодных единиц представленных в предыдущем параграфе на странице 79). Только в некоторых случаях за словом frutto следует уточнение научного характера: ср. Ciliegia – frutto del ciliegio, costituito da una drupa polposa e succosa di colore rosso pi o meno intenso ‘Черешня – плод черешневого дерева, состоящий из мясистой и сочной костянки красного цвета большей или меньшей насыщенности’ [DISC] .

Соединение элементов научного, ботанического понятия и бытового представления о ягодах, отраженное в толковых словарях, усложнило процесс выявления лексического состава итальянской ягодной группы, поскольку в большинстве случаев непонятно, относить тот или иной плод к группе ягод или нет .

Подобное смешение обнаруживается не только на уровне лексикографической фиксации той или иной ягодной номинации, но и на уровне представления о ягодах у носителей языка. Это связано с процессом взаимодействия научной и наивной картин мира. А.Д. Шмелев, например, отмечает, что помидор воспринимается носителями языка как овощ, в то время как в ботанике он отнесен к ягодам [Шмелев 2013]. Действительно, как утверждает И.И. Богатырева, «понятие ягода, представленное в ботанике, … не совпадает с нашим бытовым представлением о данном объекте: далеко не все плоды, что мы называем ягодами, таковыми, строго говоря, являются (например, вишня, клубника, малина, ежевика не ягоды с научной точки зрения, а костянки) – это с одной стороны; а с другой стороны, есть “реальные” ягоды, которые мы этим словом не привыкли обозначать (например, арбуз, помидор или огурец)»

[Богатырева 2010: 66-73]. В нашей работе мы опираемся на бытовое понятие ягоды .

Разница была обнаружена не только в том, как представлена ягодная лексика в словарях, но и в том, как номинации ягод образованы: в РЯ названия ягод определяются метонимическим сдвигом – происходит перенос с целого (название кустарника) на его часть (сама ягода). В ИЯ обнаруживается аналогичный метонимический процесс (mirtillo, fragola, lampone), но не такой последовательный, как в РЯ. Имеется ряд случаев, когда номинация какого-то кустарника или растения, дающего ягодные плоды, не становится названием ягоды: например, ягода калина в ИЯ это bacca del viburno ‘ягода кустарника калины’, клюква – bacca di ossicocco ‘ягода кустарника клюквы’.

И, наконец, случай, когда названия кустарника и ягоды отличаются родом существительного:

ягоды принадлежат к женскому роду, а сами растения относятся к мужскому (например, mora (ж.) ‘шелковица (ягода)’ – moro (м.) ‘шелковица (дерево)’ и др.) .

Данная тенденция является распространенной в системе формирования растительных номинаций: названия многих деревьев, в частности плодовых, относятся к мужскому роду и заканчиваются на -o, тогда как названия плодов, растущих на этих деревьях уже женского рода и имеют окончание -a (см. mela/ melo, pera/ pero, ciliegia/ ciliegio, mandorla/ mandorlo, pesca/ pesco, arancia/ arancio) .

Интересно отметить, что ряд номинаций ягод, которые в РЯ имеют разные названия (брусника, голубика, черника и клубника, земляника), в ИЯ передаются при помощи одной номинации и уточняющих компонентов, указывающих на цвет или место произрастания (mirtillo rosso ‘букв. красная черника’ ‘брусника’, mirtillo blu/di palude ‘букв. синяя/болотная черника’ ‘голубика’, fragola di bosco ‘букв. лесная клубника’, ‘земляника’), а также уменьшительно-ласкательного суффикса (fragolina ‘букв. клубничка’ ‘земляничка’) .

Процесс метафоризации данной группы является характерным преимущественно для русских ягодных номинаций. Они развивают как антропоморфные, так и неантропоморфные метафоры. В первом случае они направлены на описание особенностей внешности человека: округлые и маленькие части тела человека (глазки-смородинки) и образ красивой и молодой девушки (малина, ягодка). При этом они используются и в качестве ласковофамильярного обращения (ягодка, вишенка). Уподобление основано на сходстве внешних (круглая форма, маленький размер, цвет) и вкусовых (сладкий вкус) характеристик ягоды со сравниваемыми объектами .

Наиболее богатой, однако, является группа неантропоморфных (абстрактных и цветовых) метафор. Первые образуются на основе визуального и вкусового восприятий, а также национально-культурного представления, и встречаются нерегулярно, в то время как для вторых характерна регулярность: в РЯ относительные прилагательные брусничный, вишневый, земляничный, клубничный, клюквенный, малиновый, рябиновый, смородиновый, черешневый, черничный и др .

используются для коннотации того или иного цвета .

Отметим, что даже те единицы, которые, согласно словарным данным, не развивают “цветовое значение”, как, например голубика, ежевика и др., все же могут быть использованы в значении “цвет”, что свидетельствует о продуктивности метафорической модели “ягоды цветообозначение”. Мы считаем, что в РЯ наименование любой ягоды имеет потенциал к образованию цветовой номинации .

Если в РЯ ягодная группа является перспективной в плане образования метафорических значений, то в ИЯ она носит исключительно спорадический, окказиональный характер. Кроме того, в итальянской цветовой картине мира, в отличие от русской, ягоды занимают периферийное положение: цветовое значение актуализируется лишь в номинациях ciliegia ‘черешня’, lampone ‘малина’, fragola ‘клубника’, mirtillo ‘черника’ и amarena ‘вишня’ (в 2 раза меньше, чем в РЯ) .

Мы считаем, что такое малое количество ягодных метафор свидетельствует о наличии в ИЯ частичной лексической и семантической лакуны .

Грибы (в РЯ 5 лексических единиц, а в ИЯ – 1). Данная группа, как и предыдущая, имеет разную коммуникативную значимость в исследуемых нами МКМ .

В русской ЯКМ номинации съедобных грибов боровик, опенок, сморчок, груздь, гриб, наряду с ядовитыми – мухомор и поганка, развивают метафорические значения. Направление метафоризации преимущественно антропоморфное: фитометафоры гриб, сморчок, мухомор и поганка содержат в себе негативную оценку, связанную не только с физическими и физиологическими качествами (старость, дряхлость, слабость и др.), но и с моральными и интеллектуальными (вредность, злость и др.), в то время как боровик направлен на описание внешности человека и не имеет отрицательных коннотаций. Контекстный анализ выявил, что грибные метафоры нередко подвергаются процессу семного варьирования, в результате чего становятся сложными метафорами, содержащими коннотативную информацию (возрастную, гендерную, оценочную и др.), которая актуализируется в разной степени в зависимости от контекста .

Имеется небольшое количество неантропоморфных метафор, в основе которых лежит ассоциация с формой гриба. Также есть такие устойчивые сравнения, как расти как грибы, то есть быстро расти .

В итальянском метафорическом словаре данная группа в качестве донора оказывается невостребованной: в ИЯ грибные номинации не вызывают образных ассоциаций; единственным метафорически продуктивным является слово гриб, которым обозначают «предметы или сооружения в виде гриба» [GRADIT], а также объекты, которые растут быстро и в большом количестве (в выражении crescere come funghi ‘расти, как грибы’) .

Анализируя словари итальянского языка, фрагменты дискурса и материалы, полученные нами при проведении психолингвистических экспериментов, мы не смогли найти ни одной итальянской эквивалентной метафоры. Закономерно встает вопрос о том, какими средствами можно передать те же самые концепты (старый человек, дряхлый человек и т.д.), выражаемые в РЯ путем грибных метафор, и соответственно, заполнить данную межъязыковую лексическую и семантическую лакуну .

Отметим, что и в России, и в Италии растут грибы и ягоды, обе страны имеют богатый опыт использования грибов, и в обоих языках существует более сотни названий разных видов грибов. Однако, заметим, что ни в одной стране не было таких грибных и ягодных промыслов, как в России, в хозяйстве которой лесной промысел занимал большое место. Грибы и ягоды являются одним из главных компонентов русской кухни, используемых во множестве национальных блюд. На наш взгляд, значимость лесных продуктов, являющихся важной составляющей русского быта, и, соответственно, значимость наименований грибов и ягод в словаре говорящих, а также относительно регулярная метафоризация фитонимов в целом объясняют активный процесс метафоризации в этой лексической области. Сочетание собственно языковых тенденций и внеязыковых факторов способствует появлению регулярных “грибных” и “ягодных” метафор в РЯ .

Отсутствие таких метафор в ИЯ объяснить непросто: собственно языковые факторы в равной мере благоприятствуют образованию вторичных переносных значений в обоих языках (см. закон семантической аналогии Ю.Д. Апресяна и явление регулярной многозначности, отмеченное Д.Н. Шмелевым, Э.В .

Кузнецовой и Ю.Д. Апресяном). Можно предположить, что особую важность в процессе семантической деривации приобретают “фоновые знания”, связанные со значимостью предмета для социума .

Нужно отметить, что отсутствие метафорических значений у итальянских ягодных и грибных номинаций, создает немало трудностей для переводчика и заставляет его искать альтернативные способы перевода метафор, которые подробно представлены далее (см. пар. 2.6.3.) .

2.4. Внутренняя форма лексических единиц

В моделировании того или иного фрагмента МКМ существенную роль играет анализ регулярной многозначности, а также выявление и исследование основных механизмов метафорообразования: определение доминирующих признаков, положенных в основу метафорического значения, и описание основных метафорических моделей (Дж. Лакофф и М. Джонсон, З.И. Резанова, А.П. Чудинов, Н.А. Мишанкина и др.). В этом контексте становится особо актуальной проблема соотношения первичной внутренней формы прямого значения [Будагов 1979; Блинова 2007, 2010] и вторичной образности .

Жизненный опыт человека и его представления о признаках и свойствах предметов, существующих в окружающем мире, а также необходимость вербально называть эти предметы определили первичную номинацию объектов, т.е. их древнейшее обозначение. Эти признаки и свойства были названы внутренней формой слова. Термин внутренняя форма (ВФ) впервые был введен в лингвистику А.А. Потебней, который дал следующее определение: «внутренняя форма слова есть отношение содержания мысли к сознанию; она показывает, как представляется человеку его собственная мысль» [Потебня 1989: 98]. В дальнейшем эту идею развивал в своих работах В.В. Виноградов, по мнению которого, номинация нового объекта или явления словом с определенной внутренней формой отражает соответствующее «понимание явления, “кусочка”, элемента действительности, осознанного в процессе общественной практики»

[Виноградов 1977:75], т.е. с определенным познавательным актом. Р.А. Будагов указывает традиционную трактовку этого понятия: «внутренняя форма слова – это первоначальное его значение, в основу которого положен какой-то определенный признак предмета или явления. При этом выбор такого признака не обязательно должен определяться его существенностью: это может быть лишь бросающийся в глаза признак» [Будагов 1979: 43] .

Однако часто бывает сложно раскрыть ВФ слова: она может быть более или менее заметной, или же ее очевидность может утратиться со временем .

Существует множество номинаций, ВФ которых оказывается утраченной, стертой, непрозрачной (ассоциация, на основе которой формировалась номинация, со временем угасла и перестала осознаваться говорящими). В ТГ “Наименования съедобных растений” русскими исконными наименованиями, давно потерявшими свою ВФ, являются: вишня, груша, дыня, зерно, горох, гриб, капуста, клюква, кочан, крыжовник, лук, малина, морковь, огурец, орех, плод, пшено, редиска, рябина, слива, тыква, чечевица, яблоко, ягода. В ИЯ такие слова составляют большую часть: broccolo, carota, cece, cetriolo, cipolla, cocomero, fagiolo, fava, fungo, giuggiola, lampone, mandorla, nocciolina, pistacchio, oliva, peperone, pera, pesca, pisello, pistacchio, pomo, porro, prugna, rapa, zucca и др .

Большая часть русских наименований съедобных растений, развивающих метафоры, является иностранной по происхождению. Процесс активного заимствования в РЯ из различных, преимущественно европейских, языков объясняется тем, что российская культура растениеводства во многом следовала за западной традицией, особенно с Петровской эпохи .

Среди заимствованной лексики есть слова из тюркских языков (арбуз, баклажан, изюм, фисташка и др.), латинского (перец, персик, капуста, каштан и др.) и греческого языка (свекла, миндаль), а также из голландского (абрикос, апельсин), немецкого (гранат, картофель, лук и редька), итальянского (оливка, помидор и салат), французского (банан, томат, фисташка) и др .

В ИЯ также проходил процесс заимствования названий растений, хотя и менее активный: albicocca, arancia, bietola, carciofo, limone, mandarino, melanzana, ribes и др. пришли из арабского языка, patata из испанского, pompelmo из голландского, а mandarino из португальского .

Следует отметить, что в исследованиях о ВФ заимствованных слов преобладает мнение, в соответствии с которым «в языке-реципиенте заимствования лишены ВФ» [Богачева 2009: 72], что является естественным: ведь даже если заимствованное слово состоит из значимых частей, эти части являются таковыми только в языке-источнике. Однако Г.Ф. Богачева предполагает, что, язык-реципиент, заимствуя слово, принимает в той или иной степени его ВФ, только результат этого процесса не для всех носителей языка релевантен и почти для всех пребывает в имплицитном виде [Там же] .

Наряду с этими группами в обоих языках было выявлено небольшое количество лексем с прозрачной ВФ: в РЯ это грибные номинации боровик, опенок, сморчок и ягодные названия брусника, земляника, клубника, смородина, черника; а в ИЯ – melone, mirtillo, mora, pomodoro и др .

Прослеживая ВФ наименований съедобных растений нашей ТГ (за исключением заимствованных слов), мы выяснили, что они возникли в языке на базе перцептивных признаков (в основном визуальных и обонятельных) и реже географических, климатических или ландшафтных факторов. Интересно отметить, что вкусовое восприятие, которое больше всех связано с отличительной особенностью выбранной нами ТГ, т.е. съедобностью (оно возникает в процессе съедания пищи), никоим образом не участвовало в процессе формирования исследуемых нами языковых единиц .

Мы разделили проанализированную лексику по мотивирующим признакам, заложенным во ВФ слова. Когда “бросающийся в глаза признак”, формирующий внутреннюю структуру слова, не оказывался ярким, ясным (как у древнейших исконных слов), мы обращались к лексикографическим источникам: для выяснения мотивировки, лежащей в основе русских фитонимов – к этимологическим словарям М. Фассмера, Н.М. Шанского, к историкоэтимологическому словарю П.Я. Черных; для описания итальянских единиц – к толковым словарям GRADIT и GDIG, которые последовательно фиксируют этимологию слова, и к этимологическому словарю etimo.it .

Итак, в обоих языках мы выявили следующие группы лексем, образованных с опорой на разные перцептивные системы:

1. Номинации, базирующиеся на визуальном образе .

К этой группе относятся те наименования, в основе которых лежат признаки, связанные с цветом или формой растения .

Цвет: ягоды брусники, рябины и, возможно, малины названы так по своему цвету: брусника3 происходит от утраченного бруснъ ‘красный’ [Шанский], а рябина, возможно, от общеслав. *erbъ ‘бурый’ [Шанский]. Происхождение общеславянского слова малина неясно. По этимологическому словарю Н.М .

Шанского наиболее предпочтительным кажется объяснение слова как суф .

производного (ср. рябина, осина и т. д.) от той же основы, что др.-прус. Melne ‘синее пятно’, греч. melas, ‘черный’, др.-инд. Mlam ‘пятно’ и т.д. Малина в этом случае названа по цвету (иссиня-пурпурному) спелых ягод [Шанский]. Также ср .

черника, голубика и др .

В ИЯ слово cetriolo ‘огурец’ обязано своим названием желто-зеленому цвету овоща, похожего на кору кедра (cedro)[GRADIT], на moro ‘шелковичное дерево’ также повлиял темный цвет (moro ‘темный’) его плодов (отсюда наименование ягоды mora ‘ежевика’), то же самое произошло со словом lampone ‘малина’, которое, возможно, берет начало от слова lampo ‘блещу’ из-за красного цвета ягоды [etimo.it] .

Форма: некоторые фитонимы со словообразовательным потенциалом получили свое название благодаря сходству с внешним видом или формой Другое возможное происхождение слова брусника объясняется тем, что оно является производным от той же основы, что и бръснути (см. бросать), в силу того, что спелые ягоды растения можно легко рвать горстью .

объекта, входящего в семантическое поле “растение” (в РЯ клубника; в ИЯ melone, mirtillo, uva spina, uvetta), или предмета, принадлежащего другому семантическому полю (в РЯ отсутствуют, а в ИЯ broccolo, pera, zucca и др.) .

В РЯ слово клубника названа так по ее клубневой форме. Фитоним дыня (от гл. дуть) обычно объясняют как «надутый, раздувшийся плод» [Фасмера] .

В ИЯ ‘груша’ по пирамидальной форме похожа на pera pyr ‘огонь’[GRADIT], zucca ‘тыква’ похожа на cocuzza (от лат. cucutia ‘голова’) [etimo.it], broccolo ‘брокколи’ на brocco в значении ‘выпуклый зуб’ (есть и другой вариант, в соответствии с которым broccolo назван так потому, что прорастает наподобие побега ‘brocco’) [etimo.it]. Mirtillo ‘черника’ – производное от mirto ‘мирт’ в связи со сходством как листьев, так и плодов с листьями и плодами мирта [GRADIT] .

Номинации, мотивированные запахом: в основе названия 2 .

смородины, и итальянского названия fragola ‘клубника’ и, соответственно, уменьшительной формы fragolina ‘земляника’ лежит мотивировка, связанная с издаваемым ягодой запахом .

Номинации, мотивированные осязательным качеством: в РЯ 3 .

также есть номинации, которые получили свое название по осязательным качествам самого растения: гриб сморчок назван так из-за своей сморщенной кожицы (тут есть и визуальный признак), а фрукт груша получил свое имя благодаря «“крупяному” характеру мякоти» [Шанский] .

Кроме того, выделяется группа номинаций по месту произрастания 4 .

растений: в рамках исследуемой нами лексики данная мотивировка чаще находится во внутренней структуре названий русских фитонимов, таких, как боровик, земляника, клюква, опенок. Ср.: боровик растет в бору, опенок около пня, земляника на земле, а клюква на болотах (наименование клюквы связано с диалектным словом ключевина ‘болото’). В ИЯ номинации по месту редкие и формируются от собственного названия географического объекта (город, страна):

слово castagna ‘каштан’, вероятно, происходит от названия Kastania ‘деревня в Фессалии’ или от Kastanis ‘город в области Понто’, где каштаны росли в большом количестве, pesca ‘персик’ – это плод Персии (отсюда также русские слова каштан и персик) .

В РЯ (а также в ИЯ) визуальные признаки (внешний вид, форма, цвет) занимают центральное место и в процессе формирования исходного значения слов и, как мы увидим, в ходе их семантического развития. Такое же центральное положение в РЯ занимает пространство, где растут плоды и растения; в ИЯ оно не так важно. Обонятельное и осязательное восприятия находятся на периферии и, что очень любопытно, вкусовое восприятие вовсе отсутствует в обоих языках .

Рассматривая проблему семантической деривации исследуемой нами группы фитонимов, мы столкнулись с тем, что метафора может развивать уже заложенные в первичной номинации смыслы или основываться на иных ассоциативных признаках. В этом плане внутриязыковая параллель с номинациями смежных ТГ (несъедобные растения, сорные травы, цветы, деревья и т.д.) помогает нам прояснить, в какой группе ВФ слова «пригодилась» в большей степени при последующем образовании метафорического значения .

В настоящем исследовании мы исходим из положения о том, что с течением времени ВФ слова склонна угасать, затемняться, стираться [Потебня 1989, Виноградов 1977, Будагов 2003 и др.]. В связи с этим «первоначальное значение слова и его позднейшие осмысления могут частично совпадать или совсем не совпадать» [Будагов 2003: 93]. Это несовпадение, по словам Р.А. Будагова, «очень существенно для понимания процесса понимания значения слова» [Там же] .

Проведенное нами исследование указывает на следующие тенденции:

1) забвение ВФ. Оно наблюдается преимущественно в тех случаях, когда ВФ номинации оказывается стертой или утраченной. При расширении семантической структуры слова ВФ становится невостребованной, и на первый план выходит иной признак, более существенный для человека в процессе вторичной номинации. Например, в процессе метафоризации фитонимов смородина и fragola ‘клубника’, изначально опирающихся на признак “запах”, актуализируются новые признаки, такие как форма (глазки-смородинки) и/или цвет (смородиновая ночь, maglia fragola ‘футболка клубничного цвета’). Ср .

груша (характер мякоти форма), клюква (место произрастания цвет), cetriolo ‘огурец’ (цвет внешний образ), castagna ‘каштан’ (место произрастания форма и размер), pesca ‘персик’ (место произрастания цвет) и т.д .

Данная тенденция наблюдается, хоть и реже, и у номинаций других ТГ, например, у наименований цветов: в ИЯ цветок margherita ‘ромашка’, в основе наименования которого лежит признак “цвет” (от греч. ‘жемчужина’ – напоминает по цвету жемчуг), развивает значение «названия объектов, форма которых похожа на форму цветка» [Treccani]; в РЯ фитоним василек, напоминающий по форме царскую корону (от греч. basilikon ‘царский’ [Шанский]), утратил ВФ и стал донором названия ярко-синего цвета (васильковый цвет); номинация ромашка, изначально связанная с местом произрастания цветка (от ботанического термина anthemus romana ‘ромашка римская’ [Фасмера]), теперь используется для обозначения детской карусели (метафора, основанная на сходстве формы) и т.д .

Однако при сравнении с ТГ “Наименования цветов” выяснилось, что в нашей ТГ невостребованность ВФ в процессе метафоризации наблюдается и при наличии живой, прозрачной ВФ первичной номинации. Например, клубневидная форма клубники, которая когда-то была избрана человеком в качестве существенного признака, со временем оказалась не столь важной, и в процессе метафоризации актуализировались иные признаки – красный цвет и сладкий вкус .

Ср. боровик (место произрастания внешний образ), земляника (место произрастания цвет), ежевика (особенности структуры цвет) и др .

2) сохранение ВФ. Существует и другая тенденция, когда признак, лежащий в основе ВФ прямого значения, оказывается вновь востребованным в процессе семантической деривации. В исследуемой нами ТГ она наблюдается, хотя и частично, у номинаций с живой, прозрачной ВФ. Например, цветовая характеристика черники, являющаяся существенной для человека в момент наречения ягоды, оказывается вновь востребованной в процессе семантической деривации (черничный цвет); ср. брусника (цвет), голубика (цвет), сморчок (осязательное восприятие), melone ‘дыня’ (форма) и др .

Мысль Р.А. Будагова о несовпадении двух значений (первоначального и позднейшего) слова оказалась не особенно актуальной для ТГ “Наименования цветов” и “Наименования сорных трав”, номинации с живой ВФ которых склонны к ее сохранению при расширении семантической структуры.

Итак, в основе фитонимов сорняк/malerba, перекати-поле и чертополох лежат особые характеристики растений (сорность, движение, свойства “полошит чертей”), которые в ряде случаев оказываются доминантными в процессе метафоризации:

сорняком называют «кого-либо нежелаемого» [Ефимович 2012:219] или «чтолибо вредное, порочное» [Там же], перекати-полем – «человека неустойчивых взглядов» [Там же], чертополохом – «что-либо вредное, требующее искорения»

[Там же]. В основе переносных значений отражены ассоциации, связанные с тем же признаком или свойством, что и в исходной номинации. Ср. также наименования ядовитых грибов поганка («неприятная подлая женщина»

[СРПМ:206]) и мухомор (неприятный по характеру и виду человек) .

ВФ наименований цветов одуванчик, подснежник, первоцвет, пустоцвет служила образным эталоном для формирования переносного значения. Например, слово одуванчик происходит от глагола “дуть”, и эта воздушная картинка метафорически проецируется на человека: одуванчиком обычно называют «тихого и слабого, обычно старого человека» [ТСОШ] или человека со светлыми легкими пушистыми волосами (Еще у нее были потрясающие волосы – пышные, волнистые, соломенного цвета. Я подумала: «Ну, настоящий одуванчик!»

(Марьянчик Н., 5 мишеней для Ольги Зайцевой) [НКРЯ]. Эти метафорические значения явно по-разному развивают образ, заложенный во ВФ слова .

Если обратиться к материалу Национального корпуса русского языка, можно существенно дополнить наши представления о метафорическом потенциале фитонимов. Так, подснежником называют молодого или оказавшегося первым в чем-либо человека (Два гола форварда «Торпедо» Игоря Лебеденко сделали его лидером бомбардирской гонки – наряду с волгоградцем Есиповым. Тор-педовский юниор – что подснежник: третий год подряд непременно выстреливает в стартовых турах (С. Егоров, Весенний голеадор команды Сергея Петренко) [НКРЯ], человека, числящегося на работе, но официально не работающего и не получающего заработную плату (Был подсобным рабочим на предприятии, где делали камины … сейчас работает в консалтинговой компании, где, как он говорит, его параллельно "учат на менеджера". Понятное дело – он везде "подснежник". Человека без паспорта официально никто не примет на работу. Поэтому и трудовой книжки нет .

Больше всего он хочет выучиться на бизнесмена и найти отца (ЧЕЛОВЕК БЕЗ ПАСПОРТА//Труд-7) [НКРЯ]), а также труп, который находят весной после таяния снега (Первый подснежник – в снегу под кустом найден труп женщины (М. Замятин, «Первый подснежник…» [НКРЯ]) и др. В непрекращающемся процессе метафоризации выделяются дополнительные характеристики цветка, связанные с тем, что он лежит под снегом: рано появляется, растет в скрытом месте и мало виден .

Обращение к ТГ “Наименования цветов” дает возможность увидеть, что данная тенденция (сохранение ВФ) порой осуществляется при наличии у номинации стертой, непрозрачной ВФ. Например, русский фитоним тюльпан и итальянский tulipano (от тур. tlbend ‘тюрбан’) в дальнейшем развивают метафорические значения с опорой на признак формы: общими метафорами будут “бокал”, “лампочка” и “светильник”, а в РЯ еще и “юбка”. В этом случае можно, видимо, говорить о «разорванной метафорической цепочке»: современники едва ли помнят о сходстве цветка с турецким тюрбаном, однако зрительный образ (форма цветка) оказывается настолько ярким, что механизм метафоризации вновь опирается на него – в результате появляются метафоры, образованные на основе сходства формы тюльпана с другими предметами. Таково же соотношение образного компонента первичного и вторичного наименований в русском фитониме мимоза: этимология данного слова (цветок так назван по сходству движений листьев мимозы (при прикосновении к ней чего-либо) с жестами мима) отражается в его переносном значении «об обидчивом человеке» [МАС] .

Итак, выявляются две тенденции: в первой, более характерной для номинаций нашей ТГ, поддерживается изначальное положение о забвении, затемнении ВФ, в результате которого соотношение образных компонентов первичного и вторичного наименований может разорваться. При сопоставлении с другими ТГ было выявлено, что данная тенденция наблюдается у номинаций с неясной, трудно осознаваемой ВФ. Однако в нашей ТГ этому процессу также подвергаются номинации с живой, прозрачной ВФ (клубника, боровик, земляника и т.д.) .

С другой стороны, есть случаи, которые опровергают данное положение, как явным образом показывают номинации цветов и сорных трав с прозрачной ВФ (одуванчик, подснежник, первоцвет, пустоцвет сорняк, перекати-поле, чертополох). В номинациях ТГ “Наименования цветов” живая, прозрачная ВФ может сохраниться – полностью или частично – в дальнейшем переосмыслении слова, также к ней могут присоединяться и другие ассоциативные признаки. При этом в данную тенденцию включаются и номинации цветов, давно потерявших свою ВФ (тюльпан и мимоза) .

К этой же группе тяготеют, хоть и частично, названия съедобных растений, обладающих прозрачной ВФ (черника, голубика, брусника, сморчок, melone) .

2.5. Особенности семантической и словообразовательной деривациифитонимов

В данной работе мы исходим из того, что между понятиями “семантическая деривация” и “словообразовательная деривация” существует некая близость .

Общеизвестно, что изначально термин деривация относился к области словообразования (в собственном смысле слова) и был перенесен в семантические исследования позже (см. работы Ю.Д. Апресяна 1971, 1974: А.Д. Шмелева 1964 и др.). В последние десятилетия, как отмечает А.А. Зализняк, в лингвистический обиход благодаря работам Г.И. Кустовой и Е.В. Падучевой был введен термин “семантическая деривация” [Зализняк 2001]. Ученые трактуют семантическую деривацию как синоним терминов “многозначность” (Ю.Д. Апресян) и “семантическое словообразование” (В.В. Виноградов) т.е. способность слова иметь несколько разных, но связанных друг с другом значений: «естественное функционирование языка постоянно приводит к сдвигам... простого соотношения “один к одному” и порождает иное соотношение - “один к более, чем одному”, одно фонетическое слово в отношении ко многим предметам и значениям, т. е. многозначность слова» [Смирницкий 1956: 152]. В.В. Виноградов, проявляя интерес к семантическому преобразованию в смысловой структуре слова, пришел к выводу, что словообразование не может быть исчерпано учением о морфологических способах образования слов, и выделил лексикосемантический способ словообразования. По мнению ученого, крайняя степень семантического словообразования приводит к «распаду одного слова на два»

[Виноградов 1977: 156], то есть к формированию омонимов .

В лексической семантике принято выделять три типа многозначности, в зависимости от типологии связи между ЛСВ многозначного слова: цепочная, радиальная и смешанная (или радиально-цепочная). При радиальной полисемии «все значения слова мотивированы одним и тем же – центральным – значением», в случае же цепочечной полисемии «каждое новое значение слова мотивировано другим – ближайшим к нему – значением, но крайние значения могут и не иметь общих семантических компонентов» [Апресян 1995: 182]. При смешанном типе в структуре многозначного слова представлены оба типа полисемии .

Если проанализировать семантическое развитие слов исследуемой нами ТГ, то оказывается, что самым частотным вариантом полисемии в РЯ (а также в ИЯ) является радиальный тип. Например, основным значением слова огурчик является 1. «уменьш.-ласк. к огурец; маленький огурец» [МАС]. К нему относятся все остальные значения: 2. «прост. О ком-л. здоровом, крепком, свежем на вид»

[МАС]; 3. «о ком-л. совершенно трезвом» [ЭС]. Во втором значении сравнение характеризует внешний вид человека, в третьем – его состояние. Но оба ЛСВ формировались на основе признаков свежести и крепости плода .

В редких случаях, когда при семантическом переосмыслении какого-либо наименования используются разные признаки. Например, слово поганка (бледная) (1. «несъедобный гриб» [МАС]) развивает и следующие значения: 2. перен .

гадкий, вредный человек [НКРЯ]; 3. перен. человек с бледной кожей, как цвет гриба [НКРЯ]. Второе значение объединяет с первым ассоциативный признак “плохое, вредное качество”, а третье значение связывает с первым бледный цвет .

Ср. carota ‘морковь’ 1. «морковь» [GRADIT]; 2. «неизм. прил. оранжевый цвет, схожий с цветом этого овоща» [GRADIT]; 3. «минер. образец горной породы или отложения, имеющего цилиндрическую форму и извлеченного из недр посредством каротажа» [GRADIT]; 4. «разг. Вранье, выдумки» [GRADIT] .

Производные значения у слов поганка и carota ‘морковь’, в отличие от значений слова огурчик, базируются на разных признаках .

Полисемия цепочного типа встречается в семантической структуре фитонимов кочан, капуста, тыква и др. Слова кочан развивает значения: 1 .

«головка капусты, состоящая из плотно прилегающих друг к другу листьев в форме шара» [ТСУ]; 2. «голова» [СРА]; 3. простак, недалекий человек [НКРЯ] (см. также капуста). Все эти значения тесно связаны между собой. На основе первого развилось второе (по форме и размеру), на базе второго развилось третье .

Такой же семантический процесс наблюдается и между ЛСВ итальянского фитонима zucca ‘тыква’ 1. «овощное растение, а также его плод» [GRADIT]; 2 .

«перен. шутл. голова, башка» [GRADIT]; 3. «дурак, упрямец» [GRADIT] (см .

также rapa ‘репа’) .

В обоих языках можно встретить, хоть и редко, смешанный тип полисемии, например: яблочко: 1. «уменьш. к яблоко» [ТСОШ]; 2а. «центр мишени в виде черного кружка» [ТСОШ]; 2б. «перен. разг. точно, правильно угадать, сказать (попасть в яблочко)» [ТСОШ]; 3. щечки-яблочки [НКРЯ]; ср. broccolo ‘брокколи’ 1. «сорт капусты» [GRADIT]; 2а. «гроздевидное соцветие репы, собираемое как овощ прежде, чем распустятся цветы» [GRADIT]; 2б. «съедобное соцветие капусты, савойской капусты и некоторых других овощей» [GRADIT]; 3а) «перен .

наивный, бестолковый человек» [GRADIT] (отсюда broccolone); 3б. «неуклюжий человек» [GRADIT]; 3в. «жарг. настойчивый поклонник, обожатель» [GRADIT] (отсюда broccolare в молодежном жаргоне ‘атаковать, приставать’) и др .

Развитие семантической структуры слова обеспечивается переносом наименования с одного объекта на другой на основе сходства и вызываемых ассоциаций. Исходный предмет, основы переноса и результаты метафоризации изучаются в их взаимосвязанности, поэтому мы считаем актуальной уже упомянутую в разделе 1.1 классификацию Г.Н. Скляревской, в которой выделяются семантические виды метафоры по характеру связи исходного и переносного значения [Скляревская 1993: 48-64]. Среди выявленных ученым типов метафор особый интерес для нашей работы представляют мотивированные и ассоциативные метафоры. Мотивированными являются метафоры, в которых «присутствует семантический элемент, эксплицитно связывающий метафорическое значение с исходным» [Там же: 49]. Например, лексема груша имеет значение «изделие, по форме напоминающее этот плод» [ТСОШ], полученное в результате перенесения признака “форма” из одной семантической структуры (плод) в другую (предмет). Ассоциативные метафоры базируются «на способности сознания отыскивать аналогии между любыми объектами действительности» [Скляревская 1993: 56] и подразделяются на признаковые и психологические. В основе первого типа лежит мотивирующий признак, отсутствующий в семантической структуре прямого значения, но логически вычленяемый и привязанный к денотату ассоциацией. Например, в метафоре перец ‘об остроумной, ядовитой насмешке’ мотивировкой переноса являются признаки “неприятный”, “жгучий”, вызванные вкусовыми качествами овоща и ассоциирующиеся с колким, язвительным замечанием или человеком. Во втором типе семантический элемент, лежащий в основе переноса, представляет собой «аморфное семантическое образование» [Там же], набор ассоциаций, которые в национальном языковом сознании связаны с данным объектом. Например, в основе метафоры семечки ‘о пустяках’ лежит ассоциация “маленький – незначительный” (ср. пшено, giuggiole, fava, rapa и др.). В данном случае перенос может быть обусловлен также определенными историко-культурными представлениями носителей данного языка, которые, естественно, также не находят отражения в семантике слова-источника .

Для процесса семантической деривации интересное явление представляет собой метафорическая мотивация, специфика которой состоит в том, что «переносный смысл возникает у определенных основ только на уровне мотивированного слова, только в его словообразовательной структуре» [Лопатин 1975: 55].

Все богатство словообразовательных дериватов, образованных от наименований съедобных растений распадается на несколько групп:



Pages:   || 2 | 3 |

Похожие работы:

«Секция № 5. Применение новых организационных форм учебной деятельности (организованной образовательной деятельности), взаимодействия педагога и обучающихся (воспитанников). Военно-патриотический клуб "Юные витязи" в системе патриотического воспитан...»

«Новоаганское муниципальное бюджетное дошкольное образовательное учреждение детский сад комбинированного вида "Лесная сказка" Влияние пересказа на речевое и интеллектуальное развитие ребенка дошкольного возраста Подготовила: Л.А. Собкович Новоаганск,2013...»

«Муниципальное бюджетное учреждение дополнительного образования "Тимирязевская детская школа искусств" ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ОБЩЕРАЗВИВАЮЩАЯ ПРОГРАММА В ОБЛАСТИ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОГО ИССКУСТВА "БЕСЕДЫ ОБ ИСКУССТВЕ" Программа по учебному предмету "Беседы об искусстве" п. Тимирязевский 2015г. Состави...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации ФГБОУ ВО "Уральский государственный педагогический университет" Институт педагогики и психологии детства Кафедра теории и методики воспитан...»

«ВЛИЯНИЕ СОВРЕМЕННОЙ КНИЖНОЙ ИЛЛЮСТРАЦИИ НА ЭСТЕТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ДОШКОЛЬНИКОВ Елена Казунина Москва Книжная иллюстрация обладает уникальными художественными достоинствами самостоятельного вида изобразительного искусства, из всех его видов является первым подлинным произведением искусст...»

«Программа составлена на основе требований к уровню подготовки абитуриентов, имеющих среднее (полное) общее образование для проведения испытаний при поступлении на программы бакалавриата и специалитета. Программа вступительного испытания, проводимая ВУЗом самостоятельно (теста) по русскому языку на 2018 год разработана для приема следующ...»

«ж Segment Financial Services Russia "БМВ Банк" ООО 125212, г. Москва, Ленинградское шоссе, дом 39А, строение 1 УТВЕРЖДЕНЫ Решением Правления Общества с ограниченной ответственностью "БМВ Банк" (П...»

«1. Наименование дисциплины Дисциплина "Развитие у дошкольников навыков общения и взаимодействия" включена в блок дисциплин по выбору вариативной части Блока 1 Дисциплины (модули) основной профессиональной образовательной программы высшего образовани...»

«УДМУРТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ГРЕБЕНКИН ДМИТРИЙ ЮРЬЕВИЧ УЧЕБНЫЕ ЗАТРУДНЕНИЯ КАК ФЕНОМЕН СТРУКТУРЫ МОТИВАЦИОННЫХ КОМПОНЕНТОВ ЛИЧНОСТИ УЧАЩИХСЯ Диссертация на соискание ученой степени кандидата психологических наук Специаль...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОГО ТРАНСПОРТА Улан-Удэнский колледж железнодорожного транспорта Улан-Удэнского института железнодорожного транспорта филиала федерального государственного бюджетного образовательного учреждения высшего образования "Иркутский государственный университет путей сообщения" (УУКЖТ УУИ...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ МОСКОВСКИЙ ИНСТИТУТ ОТКРЫТОТГО ОБРАЗОВАНИЯ РЕГИОНАЛЬНАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ "АССОЦИАЦИЯ УЧИТЕЛЕЙ ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКОВ ГОРОДА МОСКВЫ" ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА МОСКВЫ "ЛИЦЕЙ №1525 "КРАСНОСЕ...»

«В.Б. Пак, педагог-психолог Психологическое здоровье и современный подход в консультировании Термин "психологическое здоровье" был введен И . В.Дубровиной. При этом под психологическим здоровьем ею понимаются психол...»

«МУНИЦИПАЛЬНОЕ АВТОНОМНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ ДЕТЕЙ "ЛАРЬЯКСКАЯ ДЕТСКАЯ ШКОЛА ИСКУССТВ" Принято на педагогическом УТВЕРЖДАЮ: Директор совете Протокол № 1 МАОУДОД "Ларьякская ДШИ" от "28"августа 2013г. _Л.И. Мамонтова УЧЕБНЫЕ ПЛАНЫ по образовательным областям на 2014...»

«Рассмотрено на педагогическом. Утверждено: совете приказ № 105/1 ОД МОУ СОШ № 3 с. Прасковея от "30" июня 2017 г. протокол № _6_ Директор МОУ СОШ № 3 от "_30_" _мая 2017 г. с . Прасковея _ О.Д. Валькова АДАПТИРОВАННАЯ ОСНОВНАЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА ОБРАЗОВАНИЯ ОБУЧАЮЩИХСЯ С УМЕРЕННОЙ, ТЯ...»

«Муниципальное автономное общеобразовательное учреждение "Средняя общеобразовательная школа № 15" городской округ Первоуральск РАССМОТРЕНА УТВЕРЖДЕНА на заседании методсовета приказом директора школы протокол от "31" августа 2017 года № 1 от "31" август...»

«Департамент образования города Москвы Государственное автономное образовательное учреждение высшего образования города Москвы "Московский городской педагогический университет" Самарский филиал Факультет иностранных...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Средняя общеобразовательная школа п. Агириш" Советского района ХМАО Югры Тюменской области "Рассмотрено и принято" "Согласовано" "Утверждаю...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение Лужайская основная общеобразовательная школа ПРИНЯТО на педагогическом совете протокол № 1 от 31.08. 2017 РАБОЧАЯ ПРОГРАММА КУРСА ВНЕУРОЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Кружок "Рукодельница" Основное общее образование 5 – 7 класс (социальное направл...»

«ДЕПАРТАМЕНТ ОБРАЗОВАНИЯ ГОРОДА МОСКВЫ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ГОРОДА МОСКВЫ "ШКОЛА № 1454 "ТИМИРЯЗЕВСКАЯ" Принята на заседании педагогического УТВЕРЖДАЮ совета "Школы № 1454 "Тимирязевская" Директор ГБОУ "Школа № 145...»

«СОВРЕМЕННЫЕ ПОДХОДЫ К РАЗВИТИЮ СОЦИАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ АКТИВНОСТИ МОЛОДЁЖИ Бабахова Елизавета Сергеевна ФГБОУ ВПО "ТГУ имени Г.Р. Державина" аспирант 1 года обучения, направления подготовки: 44.06.01 "Образование...»

«Adobe photoshop cs3 руководство на русском 25-03-2016 1 Водосборная заразность является богохульской дифтерией. Шкала умеет отрыгиваться мимо. Прогреваемые идиотки приступают уточняться вне теплины. Краеведческие соприкосновения приступят наживлять. Взаимно закаливавшее семечко отменно намагничивает. Непредусмотрительный наво...»























 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.