WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

«УДК 75 УДК 908 ББК 63.3-7 М 48 В оформлении обложки использована акварель Владимира Нечаева «Вид Арбата», 1831–1836 гг. Мельниченко В. Е. М 48 Арбат, 9 (феномен дома в истории ...»

-- [ Страница 5 ] --

Михаила Булгакова, «испортил москвичей». Путеводитель трезво разъяснял, что «развитие капитализма, создавшего армию мелкобуржуазного населения в Москве, породило и квартирный вопрос. С каждым годом он становился все острее, и с конца 90-х годов Москва начинает лихорадочно перестраиваться» .

Как писал в 1909 году Валерий Брюсов, «на месте флигельков восстали небоскребы, и всюду запестрел бесстыдный стиль — модерн…». Поэт сокрушался о Москве, в которой «на улице звон двухэтажных конок был мелодичней, чем колес жестокий треск…» .

Действительно, рядом с шестиэтажной громадиной в стиле «декаданс»

можно было видеть двухэтажную покосившуюся лачужку с пестрыми занавесочками и вывеской: «Здесь задевают калоши и пачинка обуви» .

Новые многоэтажные дома вытесняли уже привычные уютные особнячки .

Вот подле Красных ворот появился восьмиэтажный (!) дом, который пометили на плане города как достопримечательность. Более того, для желающих полюбоваться Москвой с высоты птичьего полета даже закрыли на какое-то время доступ на колокольню Ивана Великого, а вместо этого устроили смотровую площадку… на крыше дома, выстроенного неподалеку от Мясницкой .

Но настоящий московский «небоскреб» возвели в 1913 году — десятиэтажный дом архитектора Э.-К. Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке вблизи Тверской .

Теперь посмотрим на нашу улицу. На самом Арбате построили семиэтажный дом, снаружи декорированный «под замок» (теперь — № 35). Его владелица Анна Филатова поставила перед архитекторами В. Дубовским и Н. Архиповым задачу возвести доходный дом для самой состоятельной публики, и те блестяще с ней справились. В том же году и с той же целью был построен большой арбатский доходный дом С. Е. Трындина и А. Щепотьевой на углу Староконюшенного переулка (№ 27, архитектор С. Ф. Кулагин) .

В довоенные годы на Арбате появились и другие здания, которые доныне украшают его. Коротко скажем о них. Сразу за нашим № 9 — доходный дом (№ 11) с вычурным фасадом с львиными масками, принадлежащий Акционерному обществу «Частный ломбард», был построен в 1911 году архитектором Н. Д. Струковым (в 1933 году надстроен двумя этажами). По нечетной стороне сразу за Большим Афанасьевским переулком на месте двухэтажного дома, в котором Александр Пушкин оформлял документы о найме квартиры в доме Н. Н. Хитрово, был построен в 1910 году малоэтажный доходный дом (№ 15) С. Ю. Бобовича (архитектор Ф. А. Когновицкий). В 1902 году был возведен по проекту архитектора Н. Г. Лазарева четырехэтажный дом в стиле модерн, где разместилась гостиница А. Е. Ечкина. В 1914 году построили дворовой корпус гостиницы (архитектор Л. В. Стеженский) .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Перейдем на другую сторону. Дом № 18 появился в 1909 году, считается, что он был «реконструирован в 2004 г.», но на самом деле был построен новый дом. Доходный дом № 28 С. Скворцова датируется 1901–1903 годами (архитектор А. А. Остроградский). На первом его этаже находился экзотический магазин «Медицинская пиявка». Рядом стоящий дом № 30 возвели в 1904 году по проекту архитектора Н. Н. Боборыкина. В начале века был построен и дом № 40 (архитектор И. А. Герман) .

Наконец, еще три предвоенных дома: № 47 и № 49 были построены в 1910 году как доходные с единым четырехэтажным, двухподъездным зданием (архитектор М. Д. Холмогоров), тогда же по проекту известного архитектора В. А. Казакова возвели и дом № 51 .

Согласитесь, что Старый Арбат пережил в первое десятилетие ХХ века настоящий строительный бум. Десяток тогдашних домов и через столетие исправно служат арбатцам. В 1914 году вышла в свет интересная книга известного в ХІХ веке коммерсанта и бытописателя старой Москвы Ивана Слонова «Из жизни торговой Москвы (Полвека назад)». Перечисляя все упомянутые нами прелести новой Москвы начала ХХ столетия, Слонов сокрушался по 60–70-м годам ХІХ века.





И вот какие доводы он приводил:

«…В прежнее время менее было опасности для жизни обывателя (термин «обыватель» не имел в то время отрицательного значения, а означал — постоянный житель какой-нибудь местности, городской или сельской. — В. М.). Он не мог сгореть беспомощно в десятом этаже небоскреба, куда не достает ни одна пожарная лестница; обывателя на улицах не давили трамваи и автомобили; лавочники не отравляли его фальсификацией различных жизненных продуктов… В то время не знали ни дровяных, ни квартирных кризисов, все было дешево и всего было вдоволь» .

Пассажир, прибывший на вокзал в Москву, как Мариэтта Шагинян осенью 1908 года, попадал в удивительный мир:

«Сразу, как ветер, охватывала вас кричащая симфония грохота железных колес извозчиков по неровным булыжникам мостовых; выкликов уличных торговцев с лотками сезонного товара — “морквы”, “десяточка слив за три копейки”, копченой рыбы, горячих филипповских пирожков; приятного вклинивания в них звоночков конки и старинного перелива шарманки, крутимой за ручку слепым шарманщиком; оголтелого карканья ворон с облетающих сучьев осенних дерев из-за ограды; пьяной ругани выползавших из ближайшего трактира; а над всем этим — звончайшего уханья колоколов со всех знаменитых московских “сорока сороков”» .

По неважным мостовым мчались автомобили. Между двух рядов керосиновых коптилок с треском и грохотом летел молниеносный трамвай. Рядом

АРБАТ, 9

по залитой электрическим светом площади медленно и равнодушно тащилася допотопная конка, а влекущая ее пара гнедых презрительно смотрела на новейшее великолепие .

Как известно, первые линии конно-железной дороги (конки) были проложены в Москве еще в 1872 году, а к концу века их протяженность составляла около 90 км. К этому времени как раз и была проложена первая линия электрического трамвая от Страстного монастыря по Тверской до Тверской заставы и далее до Петровского парка. Не удивительно, что новое электрическое чудо столкнулось с упорным сопротивлением владельцев конно-железных дорог .

В результате транспортный облик Москвы приобретал абсолютно новые черты, связанные с техническим прогрессом, и, вместе с тем, упорно сохранял «приметы милой старины». Скажем, в начале ХХ столетия местные жители еще гоняли коров по Покровке. В 1910 году великолепные огороды располагались практически в центре города: «У Сухаревой площади, где квадратная сажень земли ценится около 1000 рублей, существует огромная площадь, занятая парниками, огородами и т. д. … Здесь же маленький домик огородника .

Ряд шалашей. Пугало. Бродят козлы и козлята. Вообще, полная идиллия» .

Нечто подобное нетрудно было найти и в арбатском мире, достаточно было отойти в проулочье. Но, в то же время, на Старом Арбате, остававшемся «средоточием умственной жизни Москвы», быстро развивалась торговля;

нижние этажи арбатских домов занимали магазины, в верхних — устраивались «номера». Доходный характер имела вся застройка Арбатской площади, на которую выходил торговый Арбат. Все первые этажи домов на площади занимали лавки с яркими вывесками. Этому способствовало существенное возрастание в начале ХХ века транзитной роли Арбата в связи с появлением на этом транспортном направлении Брянского вокзала .

ПОД СЕНЬЮ ХРАМА НИКОЛЫ ЯВЛЕННОГО

Д ом № 9, как и весь Арбат, начинал новое столетие в удивительной духовной ауре приходского храма святого Николы Явленного, о котором писал Андрей Белый:

«Посередине у церкви Миколы (на белых распузых столбах), загибался Арбат, а Микола виднелся распузым столбом колокольни… Микола — ар

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

батский патрон; Безухий, Пьер (см. “Война и мир”), перед розовою колокольней Миколы-Плотника, что не на камне, бродил, собираясь с Наполеоном покончить; Микола-патрон, потому что он видел Арбат… Староколенный арбатец, идя мимо, шепчет молитву “Арбатскую” — может быть?

Крепись, арбатец, в трудной доле:

Не может изъяснить язык, Коль славен наш Арбат в “Миколе”, — Сквозь глад, и мор, и трус, и зык2 .

Микола ведь, изображенный на камне плывущим, державшим собор на подборье сращенья просфорок, с мечом, в омофоре, — арбатца так радовал» .

На мой взгляд, церковь Николы Явленного первой в городе требует полного и безотлагательного восстановления. Автор немало писал об этом в московской прессе, и эти строки пусть также лягут на чашу пристального внимания к храму, который заслуживает возрождения. Для этого на перенаселенном Арбате есть возможность! Достаточно сказать, что значительную часть бывшего церковного участка сейчас занимают сад и пустырь за бывшими домами № 14 и 16 .

Под сенью «Николы Милостивого, тихого и простого святителя» (Борис Зайцев) дом № 9 держал фасон на строящемся Арбате!

В Центральном архиве научно-технической документации Москвы нашел документы о том, что в декабре 1908 года Александр Ромейко обратился в Московскую городскую управу с письменной просьбой о сносе нескольких кирпичных и деревянных нежилых построек на участке № 636 в целях «строительства пятиэтажного (!) с подвальной частью кирпичного дома» .

Уже в январе 1909 года Московская городская управа сообщила, что «препятствий для строительства нет». По документам архива получалось, что планы Ромейко были расстроены, и он отказался от своих намерений по новому строительству. По крайней мере сохранился документ, в котором отмечалась, что дело было закрыто «в связи с неявкой домовладельца А. И. Ромейко на подписание обязательств, необходимых для выдачи разрешения на ведение строительных работ в его владении в Пречистенской части, участок 2, под № 636...» .

Однако со временем я ознакомился с документами Центрального исторического архива Москвы, из которых видно, что в 1909 году замысел Ромейко был таки осуществлен, и дом, в котором находилась пекарня Филиппова (во дворе за основным зданием), был построен заново, он стал пятиэтажным кирпичным с нежилым подвалом, проездными воротами и двухэтажной

АРБАТ, 9

кирпичной пристройкой для сеней. В этом доме, кроме пекарни Филиппова, находились также квартиры, которые сдавались в аренду .

В основном доме № 9, согласно адресно-справочной книге «Вся Москва», в 10-х годах ХХ века кроме доходных квартир находились: редакция стоматологического журнала «Аша», магазин стоматологических принадлежностей, а в квартире № 36 и других принимали пациентов врачи разных специальностей .

Владение № 636/599, судя по документам 1909–1912 годов, числилось за Александром Ромейко. «Вся Москва» за 1912 год называла № 9 «домом Ромейко» и давала его телефон (34–44). Из этой же книги видно, что в доме проживала и Елена Ромейко, которая после смерти супруга в 1916 году стала домовладелицей. «Вся Москва» за 1915 год кратко информировала: «Ромейко Ел. Ник. п. двор. 636/599». Есть и более полная информация о ней: «Ел. Ник. двор. Арбат 9, соб. Чл. Приют. О-ва попеч.о неимущ. и нужд. в защите детях. Дмвл...» Итак, дворянка, домовладелица, член попечительского общества, занимающегося малоимущими и нуждающимися детьми. Как видим, к этому времени нумерация домов в Москве прижилась и стала привычной .

Окинем взором неравнодушным ближайших соседей нашего дома .

Прежде всего, увидим процветающий ресторан «Прага». Еще в 1872 году на углу Арбата в доме Фирсановой (конец ХVІІІ века, перестроен в 1824 году) открылся трактир «Прага», его название московские завсегдатаи переименовали по-своему — «Брага». Левин писал, что в 1896 году «Прагу»-«Брагу» случайно «выиграл левой рукой на бильярде хозяин дома № 5, что как раз напротив, — купец Петр Семенович Тарарыкин». Отношусь к таким историям, передающимся через века, с известной долей скептицизма. Но нельзя не согласиться с тем, что купец сразу понял: самое ценное в «Праге» — идеальное расположение на стыке таких престижных улиц, как Арбат и Поварская, плюс оживленное Бульварное кольцо и площадь .

Новый хозяин энергично взялся за дело, превратив ординарный трактир в первоклассный ресторан для «чистой» публики, прежде всего интеллигенции .

В 1902 году архитектор Лев Кекушев перестроил здание, а в 1914 году на крыше было сооружено нечто вроде летнего сада, многочисленные залы и кабинеты украшены стенной росписью, зеркалами, лепниной и бронзой. К тому же Тарарыкин пригласил в «Прагу» лучшие цыганские ансамбли, известных исполнителей .

Владимир Гиляровский писал, что «Тарарыкин сумел соединить все лучшее от “Эрмитажа” и Тестова и даже перещеголял последнего расстегаями “пополам” — из стерляди с осетриной. В “Праге” были лучшие бильярды, где велась приличная игра» .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Хозяин «Праги», кажется, первый среди московских рестораторов отказался от единого главного зала, который нередко становился ареной конфликтов между разными социальными группами посетителей, и создал многоярусную систему различных по размеру и назначению залов и зальцев, кабинетов, садов и просто интимных уголков. Это позволяло принимать единовременно многие сотни гостей, предоставляя каждой группе полную автономию. Здесь свадьба не мешала поминкам, а официальное чествование почтенного юбиляра — разудалой молодежной вечеринке с цыганами и плясками… В результате «Прага» вскоре прочно приобрела славу заведения интеллигентного, демократичного, одним словом, арбатского. Здесь в начале века, после премьеры «Трех сестер», мхатовцы чествовали Чехова. (Не могу не вспомнить, как герой чеховского рассказа «Юбилей» — актер, — выйдя с друзьями поздно вечером из ресторана «Грузия» на Малой Грузинской улице спьяну бормотал: «Нам бы еще в “Пррагу” съездить… Рано еще спать! Где бы пять целковых достать?») Здесь московские поэты встречались с классиком бельгийской литературы Эмилем Верхарном. Здесь поклонники Ильи Репина организовали торжества по случаю реставрации его картины «Иван Грозный и сын его Иван», изрезанной в Третьяковке душевнобольным .

Здесь же музыкальная Москва проводила торжества в память основателя Московской консерватории Николая Рубинштейна. Долгие годы потом так называемые «рубинштейновские» обеды в честь талантливой консерваторской молодежи были традицией. В «Праге» проходили заседания Общества истории и древностей России, возглавляемого Василием Ключевским… Напротив № 9 — известный нам дом № 4, принадлежащий, как и другие дома рядом, дворянину, генералу и золотопромышленнику Альфонсу Шанявскому. На входе надпись: «Меблированные комнаты» — сначала «Гуниб», а затем «Столица». Они располагались на втором этаже, и цены были невысокими, скажем, в 1913 году номера стоили от одного рубля двадцати пяти копеек до трех с половиной в сутки (в гостиницах «Метрополь» и «Националь» с этой суммы цены только начинались, простираясь до сорока рублей). Здесь останавливались известные писатели и поэты, скажем, Константин Бальмонт, Иван Бунин. На первом этаже можно было недорого пообедать или вдоволь напиться хорошего московского чая .

В доме № 4 жили и столь нужные для арбатцев мастеровые — портниха Мария Кондратьева и портные братья Романовы. Присмотревшись к фотографии дома начала ХХ века, прочитаем еще вывеску: «Садоводство» .

И рядом слова: «Приборы, оконные, дверные, столярство Н. Н. Миняева». Ах, какие нужные магазины были тогда на Арбате! Сегодня об этом и мечтать не приходится…

АРБАТ, 9

Рядом с нашим — дом № 7, в котором после революции 1905 года и завоевания первых конституционных свобод обосновались комитеты рабочих профсоюзов текстильщиков, строителей, маляров. Но ненадолго — в августе 1906 года их закрыли и выдворили. В 1907 году в здании расположился кинотеатр «Гранд Паризьен». Именно здесь 18 сентября 1909 года впервые посмотрел кино Лев Толстой, приехавший из Ясной Поляны в Москву. Показывали «сначала виды, потом мелодраму, а дальше что-то комическое». Но до конца сеанса великий старец не досидел, уйдя при перезарядке аппарата на глазах удивленных зрителей. Толстой нашел зрелище «ужасно глупым» .

Гольденвейзер, который сопровождал писателя, вспоминал: «Он был поражен нелепостью представления и недоумевал, как эта публика наполняет множество кинематографов и находит в этом удовольствие». В дневнике Лев Николаевич записал предельно кратко: «Пошел в кинематограф. Очень нехорошо». Конечно, немое и наивное «подпрыгивающее» кино ранней съемочной техники для выдающегося реалиста не выдерживало никакого сравнения с человеческой и природной натурой. Но, как пишется в современном путеводителе, этого было достаточно, чтобы «Паризьен» вошел в историю Арбата и кинематографа .

В доме № 13 в 1905–1909 годах жил художник Александр Моравов (1878–1951). Он родился в Украине, на Киевщине, и первые навыки живописи получил в частной художественной школе Николая Мурашко в Киеве .

В 1902 году окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где учился у Абрама Архипова, Николая Касаткина, Александра Корина .

С 1904 года — член Товарищества передвижников. Уже в годы жизни в доме № 13 стал состоявшимся художником. Его картина «Будущий наездник», датированная 1908 годом, попала в Третьяковскую галерею. Находясь на Арбате, Моравов преподавал в Художественно-полиграфической школе при издательстве Ивана Сытина. В 1909 году художник был приглашен в Ясную Поляну, где написал портрет Льва Толстого. В советское время Моравов стал академиком Академии художеств СССР (1948) .

С известными художниками связан в это время и дом № 25. Здесь в 1900-е годы в «Классах рисования, живописи и скульптуры» под руководством Константина Юона учились В. И. Мухина, А. В. Куприн, В. А. Фаворский, В. А. Ватагин и другие. Интересно, что на этом доме оригинально соединены воедино три мемориальные доски, отмечающие важные события и имена в его истории, начиная с момента строительства дома в 1870 году и до середины 30-х годов ХХ столетия. В частности, кроме упомянутой, запечатлена знакомая нам информация о нахождении здесь Общества русских врачей с бесплатной лечебницей и аптекой. На Арбате больше нет подобных

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

своеобразных мемориальных триад, а могли бы быть. Впрочем, и триада сия не является не только исчерпывающей, но даже не продуманной до конца3 .

В начале ХХ века дом № 36 на Арбате (ближе к церкви св. Николая в Плотниках) приобрели владельцы «Ресторана Тестова» братья Владимир и Иван Тестовы. Об этом рассказывает в наше время праправнук основателя династии Ивана Яковлевича Тестова (ок. 1827) Валерий Тестов, который сожалеет: «Сейчас в доме по адресу Арбат, 36 есть “что угодно”, и в то же время ничего напоминающего о династии известных предпринимателейрестораторов» .

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ: «ОБХОД ДОМОВ НА АРБАТЕ»

К ак же выглядел Арбат в начале ХХ века?

Об этом рассказывают интересные, но малоизвестные воспоминания скульптора Владимира Домогацкого, жившего неподалеку, в доме № 6 по Серебряному переулку (теперь — № 4) с 1913 года4. На этом доме с 1975 года висит мемориальная доска с барельефным портретом скульптора .

Из окон квартиры и мастерской Домогацкого открывался великолепный вид Арбата. Правда, для этого надо было взобраться на стул или приставную лестницу к окнам. И. Домогацкий ради необыкновенного вида на три стороны света делал это многократно! Да еще с фотоаппаратом! В результате скульптор оставил множество снимков, на которых видны дома и домишки Старого Арбата и Приарбатья, купола храмов и колоколен, уличные и дворовые сценки .

Впрочем, обратимся к описанию Домогацкого:

«На Арбате тени наслоились на тени так, что он стал общежитием теней, общежитием, в котором во времена моего детства и юности жили духовные потомки этих теней, вполне реальные люди, ныне ставшие тоже невесомыми тенями. Но тенями стали не только люди, тенью стала и жизнь старого Арбата, его улиц и переулков, дворов, садов, церквей, квартир, особняков, магазинов, лавчонок. Тенью стал даже грудной сердечный голос его островерхих колоколен .

АРБАТ, 9

Арбат тех лет встает передо мной в пестряди вывесок, с разъезженными колеями заснеженной мостовой, когда великаны першероны везут гигантские полозья с поклажей, и их возница в черноовчинном тулупе возвышается над ними подобно своему античному прототипу. Этот огромный черный монумент стоит в скользящих тенях, он больше домов, больше улицы. И пурпурнооранжевый диск холодного зимнего солнца, закатываясь в низину Дорогомилова, кажется котомкой, заброшенной за спину угольно-черного героя .

Когда наступают ранние зимние сумерки, в маленьком церковном саду у Спаса на Песках тени на огромных сугробах синеют, а на снегу появляется темно-розовый свет. Уходящие в небо стволы лип становятся черно-красными, их бесчисленные тонкие ветки чернеют, а небо, по которому они разбросаны, становится дном огромной раковины. В окнах домов уже зажигаются огни. Вечерняя грусть уже спустилась на землю. В зарешеченном церковном окне угадывается теплая коричневая глубина и в ней — золотой огонек неугасимой лампады» .

Красиво, поэтично, но конкретной информации маловато.

Поэтому обратимся еще к одному выдающемуся арбатцу Борису Бугаеву (Андрею Белому) — известному писателю, одному из лидеров русского символизма, который родился в 1880 году на Арбате и прожил первую половину жизни в доме № 55 (затем Андрей Белый жил недалеко, свой новый адрес писал так:

«Москва, Арбат, Никольский пер., д. Новикова, кв. 7»). В его мемуарах немало места занимают теплые воспоминания об Арбате и арбатцах. Имею в виду трилогию Андрея Белого «На рубеже двух столетий», «Начало века» и «Между двух революций». Арбатский мир, запечатленный в памяти ребенка, Белый описал в романе «Котик Летаев», а мир арбатской юности — во 2-й и 3-й Симфониях .

Перу писателя принадлежит прекрасный очерк «Старый Арбат» в книге «Начало века». К этой блистательной публикации довольно часто обращаются арбатоведы, однако, на мой взгляд, мемуары и художественные произведения Белого заслуживают более пристального внимания и вдумчивого подхода. Он является не только очевидцем, но и блестящим историком, исследователем Арбата .

Прежде всего, отметим, что именно Белый ввел в обиход понятия «арбатец» и «арбатцы», зафиксировал такие термины: «арбатский мир», «границы арбатского мира», «арбатский район», «быт Арбата». Все это поэт воспринимал — обратите внимание! — «вместе с домами и лицами» и называл «прежним Арбатом», «Арбатом прошлого», «старым Арбатом». Этот термин — «Старый Арбат» — встречаем и у Владимира Домогацкого .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Какой поэтический и, в то же время, подробно-точный «обход домов»

Арбата конца ХІХ — начала ХХ веков сделал Андрей Белый! Вчитаемся:

«Помнится прежний Арбат: Арбат прошлого; он от Смоленской аптеки вставал полосой двухэтажных домов, то высоких, то низких; у Денежного — дом Рахманова, белый, балконный, украшенный лепкой карнизов, приподнятый круглым подобием башенки, три этажа .

В нем родился; в нем двадцать шесть лет проживал .

Дома — охровый, карий, оранжево-розовый, палевый, даже кисельный, — цветистая линия вдаль убегающих зданий, в один, два и три этажа;

эта лента домов на закате блистала оконными стеклами…»

Читая Белого, начинаешь понимать, каким роскошным разнообразием оттенков был богат Арбат .

Арбатский закат часто вкраплен в стихи Белого поэтическими жемчужинами: «Весною — красные закаты Пылали в красное окно»; «Глаза таращу на закат»; «Глаза вперенные в закат…» И проза не менее поэтична: «Удивляюсь закатам: там кто-то блистает в багровых расколах, крылые косяки на стенах: пятна пурпура, тая, проходят»; «…Облачко — ясноглаво; и — каменным ободом ополчинилось в небо оно; все — уставились в рубинные окна:

моргают в закаты»; «…Высоко-высоко-высоко прояснятся краснороги над крышами; то — закат, на который глядят…»; «Закат… из багровых расколов до ужаса узнанным диском огромное солнце к нам тянет огромные руки;

и руки — мрачнея, желтеют; и — переходят во тьму» .

Борис Зайцев писал, что Белый «изнывает от томлений по закатам огненно-златистым над Арбатом — там, в конце, где он спускается к Москве-реке, в ней утопая. Смутны и волнующи, и обещающи закаты эти!» .

Может быть, дивное время, когда закатное солнце на глазах уходило, казалось бы, в вечность, подсказало символисту Белому краеугольную идею его мировоззрения — идею солнца и прозрения в ярких сумерках, приход завтрашней зари:

–  –  –

Впрочем, об арбатском закате неплохо писали и другие поэты, в том числе малоизвестные.

Скажем, арбатец Всеволод Авилов, который в первой половине ХХ века писал стихи, хотя ни одного не напечатал:

–  –  –

К слову скажу, что необычайно красив Арбат и на заре, когда солнце медленно поднимается за Арбатской площадью и наполняет окружающий мир торжествующей жизнью. Не могу не вспомнить здесь поэтические строки

Булата Окуджавы:

–  –  –

Но возвратимся к арбатскому дому Андрея Белого: «Дом каменный, серо-оливковый, с “нашей” аптекой, с цветными шарами, зеленым и розовым, принадлежавшими Иогихесу, аптекарю (аптека “Смоленская” принадлежала Нисену Иогихесу. — В. М.); с сыном его я учился; папаша в пенснэ за прилавком пред банками с ядами, медикамент отпуская, стоял; в боке дома — Мозгин, или “Мясоторговля” (мясная лавка Павла Мозгина в том же доме. — В. М.); Мозгин в котелке и в очках, с видом приват-доцента, филолога, гнулся в конторке, а лилово-лицые парни в передниках, ухающие по бычиной ноге топорами, средь зайцев и тухлых тетерок — метались…»

В доме № 55, где сейчас открыта музейная экспозиция, посвященная Белому, часто бывали известные ученые и деятели культуры, которые приходили к отцу Белого — Николаю Бугаеву, профессору, декану физико-математического факультета Московского университета. Скажем, бывал здесь Лев Тол

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

стой. Андрей Белый вспоминал: «…Сидел на коленях Льва Толстого». У самого Андрея Белого собирались поэты Константин Бальмонт, Валерий Брюсов, композитор Сергей Танеев. Здесь был основан кружок «Аргонавты» .

Андрей Белый рассказывал о поэтах и писателях, сплотившихся вокруг него: «Таков кружок чудаков… кружок в очень условном смысле, выросший совершенно естественно; впоследствии Эллис назвал кружком “аргонавтов” его, приурочив к древнему мифу, повествующему о путешествии на корабле “Арго”… за золотым руном; я написал стихотворение под заглавием “Золотое руно”, назвав солнце руном…»

Пойдем дальше за Белым:

«Около церкви — Горшков: зеленная торговля». Овощная лавка Зиновия Горшкова находилась на Арбате, 57 в доме церкви Святой Троицы .

В другом месте Белый писал: «Рядом с церковью упрочнился — Горшков:

зеленная и овощная торговля…» Кстати, Сергей Соловьев также вспоминал:

«Наша приходская церковь стояла вся в магазинах…» И дальше у Белого:

«Горшковова лавочка окнами — в Денежный; тут и дома: Богословского, Берга, Истомина, с древом развесистым, из-за забора склоненным, где дом, “Школа кройки”, синявый, которым когда-то патронствовала мадам Янжул;

и — церковка, Покрова Левшина: берговский дом после строился: Мирбах, германский посол, в нем убит: мировая история! [дом Берга — Денежний переулок, 5. В этом доме позднее размещалось немецкое посольство, в нем, по постановлению ЦК левых эсеров, был убит в 1918 году германский посланник Мирбах. — В. М.] .

…Напротив Горшкова — наш дом: внизу булочник Бартельс, — не тот, знаменитый [“знаменитый” В. Бартельс имел магазины на Кузнецком мосту и у Никитских ворот в доме Ранцевой. — В. М.], а Бартельс-“эрзац”; отравлялись сластями его производства; поздней уже в окнах открылся “Торговопромышленный банк”… Напротив — дом Старицкого [дом генерала Ивана Старицкого не сохранился, стоял между нынешними домами 44 и 48 на Арбате. — В. М.], двухэтажный, оранжево-розовый, с кремом карнизных бордюров и с колониальным магазином “Выгодчиков” (после “Когтев”, а после него — “Шафоростов”) [Василий Когтев имел мясную лавку, а Николай Шафоростов занимался торговлей мукой. — В. М.]: чай, сахар, пиленый и колотый, свечи, колбасы, сардины, сыры, мармелад, фрукты, финики, рахат-лукум, семга, прочее — чего изволите-с!»

Другая картинка:

«Дом Нейгардта5, одноэтажный, кисельный; и после — фисташковый;

окна — зеркальны: барокко; дом в пупринах, три этажа; цвет — крупа “Гер

<

АРБАТ, 9

кулес”; и — чулочно-вязальное в нем заведение; дом угловой, двухэтажный, кирпичный: здесь жил доктор Добров6; тут сиживал я, разговаривая с Леонидом Андреевым, с Борисом Зайцевым…»

Еще интересный пассаж: «До Староносова (о Николае Староносове — городовом, а затем предпринимателе скажу далее. — В. М.) длился Арбат;

от него, что ни есть, — относилось к Москва-реке, к баням семейным, где мылся Танеев, С. И., композитор известнейший; мыться с Плющихи ходили — и Фет и Толстой, на Плющихе живавшие; Писемский, кажется, под боком жил; бани прочно сидели меж Мухиной и Воронухиной горками (Новозачатьевские бани принадлежали Московской городской думе, находились на набережной р. Москвы в Пречистенской части города. — В. М.); с горок тех — первые зори увидел я: у Воронухиной; в Первом Смоленском — живет Вересаев7; жил — Батюшков, П. Н., и жили — Кохманские; близ Староносова жили: Нилендер и Лев Кобылинский» .

Через пару абзацев снова вспоминается Староносов:

«И уже — “Староносов” (по черному золото), красный товар: сперва — лавочка, потом лавчища; фасонистый галантерейный товар; Староносов был городовой: стоял годы под нами, в скрещеньи Арбата и Денежного…»

Сергей Соловьев — внук известного историка Сергея Соловьева и племянник не менее известного философа Владимира Соловьева, талантливый поэт и мыслитель, который жил в доме № 55 на втором этаже с 1893 года и был другом Андрея Белого, свидетельствовал: «Конец Арбата к Смоленскому рынку был простонароднее и пестрее. Под окнами гостиной был колониальный магазин Горшкова, далее ситцевая лавка Торбине и Староносова, далеко к концу улицы виднелся колбасный магазин Зимина, и все упиралось в чайный магазин Грачева, а там уже шумел и пестрел Смоленский рынок, начиналась Азия» .

Действительно, № 55 был последним каменным домом по нечетной стороне Арбата. Дальше в сторону Москвы-реки стояли одноэтажные небольшие строения, преимущественно складские помещения, связанные со Смоленским рынком… Смоленский рынок занимал часть Садового кольца от Смоленской площади до Проточного переулка и был известен еще с XVII века. Впрочем, долгое время он занимал небольшую территорию, и только после 1820 года, когда был снесен Земляной вал, а ров возле него засыпали, рынок значительно расширился. Широкую известность Смоленский рынок получил после чумы 1771 года: тогда, чтобы хоть как-то избежать распространения заразы, только на нем было разрешено торговать старыми вещами. В результате территория рынка была быстро застроена домами, в которых разместились мясные

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

и рыбные магазины, а также трактиры и кабаки. С одной стороны мясных рядов по воскресеньям продавали зелень, а с другой — товары из дерева, от ложки до готового дома, а еще здесь можно было купить все, начиная от курицы до мебели, от дегтя до бархата. Вывеска булочной соседствовала с вывеской готовой одежды; галантерея — с чайной; посуда — с парикмахерской; к казенной винной лавке ютилась колбасная; скорняк располагался рядом с самоварами... Торговцы занимали все подворотни и подъезды к рынку .

Рядом с ними продавались жареная колбаса, требуха, пышки, квас. Здесь же все это на скорую руку выпивалось и съедалось. На Смоленском рынке находился главный московский трактир для «нищей братии». В нем за десять копеек угощали посетителей объедками, купленными у лакеев в барских особняках и у «половых» из разных солидных трактиров. Все это сваливалось в один котел, а затем раскладывалось «порциями». Смоленский рынок действовал круглый год, и всегда здесь все куда-то спешили, толкались, кричали, ругались.. .

Чем выше поднималось солнце, чем сильнее и ярче разгорался день, тем бойче и ожесточеннее кипела торговля. В воздухе стоял ароматный запах ягод, смешанный с запахом сена и дегтя, блестели на солнце самовары, постукивали блюда и ложки, позванивали колокольчики разных размеров, говор толпы переливался живым потоком, около некоторых телег нельзя было протолкаться. Цифры и слова, божба и ругань, клятвы и остроты — все это перемешивалось, подхватывалось и разносилось по рынку .

Местами Смоленский рынок превращался в «толкучку». Кто продавал сапоги, кто пиджаки; бабы — рубашки, чулки. Здесь же вертелись барышники, скупающие у захмелевших мастеровых последнюю одежонку. Пищали гармоники. Прямо под ногами на грязной скатерти были разложены незатейливые вещицы, видавшие виды… Андрей Белый завершал свой «обход домов» со стороны Смоленского рынка лавкой Горшкова: «Здесь кончаю обходы домов; знавал все: от Горшкова до Гринблата...» Овощная лавка Зиновия Горшкова, как мы уже знаем, находилась на Арбате, 57, то есть в конце улицы, а сапожная мастерская М. Гринблата — в доме И. Платонова под № 7, то есть в начале, рядом с нашим домом. В этом доме, по мнению некоторых авторов, был также расположен магазин «Надежда», который держала «интеллигентная дама» Анна Потулова. На самом деле, начиная с 1886 года, магазин «Надежда» работал в доме № 43, а дворянку Анну Потулову мы застаем и в 1917 году здесь же, в «писчебумажном магазине» .

Сергей Соловьев вспоминал: «Недалеко от нас был магазинчик “писчебумажных принадлежностей” и игрушек, с зеленой вывеской, на которой было

АРБАТ, 9

написано “Надежда”. Содержала этот магазин интеллигентная дама, толстая и очень любезная; и я, и няня Таня не сомневались, что это ее зовут “Надежда”, хотя действительно ее звали Анна Ивановна» (Соловьев С. М. Воспоминания. — М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 123) .

Белый утверждал, что магазин принадлежал двум сестрам: «...Мог бы представить отчет о развитии писчебумажной “Надежды” (зеленая вывеска, принадлежавшая сестрам, двум), сестры “Надежды”, бумагой, чернилами, которыми написано все, что писал, меня долго снабжали... »

Впервые могу сказать, что Белый прав! Действительно, у Анны Ивановны была сестра Мария Ивановна, преподававшая в женских училищах и долгие годы помогавшая хозяйке магазина. Обе жили в доме № 43 .

Поэт увековечил магазин и в стихах:

Зарозовеет тихий свет С зеленой вывески «Надежды»

Над далью дней и далью лет.. .

А еще у Белого (в повести «Котик Летаев») есть пронзительное воспоминание детства: «…Желтый песочный кружок — между Арбатом и Собачьей Площадкой… обсаженный зеленью круг; там сидят молчаливые няни;

и — бегают дети… Образ этот — мой первый отчетливый образ… мне действительность города возникает впервые гораздо позднее; но осколок ее мне — тот желтый кружок, перекинутый от… Собачьей Площадки… в мой мир марева…»

Блестящие штрихи к арбатской уличной жизни находим в изящно-неожиданных и романтически точных картинах в «Симфонии» (2-й драматической), написанной в самом начале нового ХХ столетия:

«Стояла душная страда. Мостовая ослепительно сверкала. Трещали извозчики, подставляя жаркому солнцу истертые, синие спины. Дворники поднимали прах столбом, не смущаясь гримасами прохожих, гогоча коричневопыльными лицами… Проехали поливальщики, ведущие борьбу с пылью. Это были равнодушные люди, сидящие на бочках. Из-под бочек обильно лилась вода, уснащая улицы ненужной жидкостью и разводя грязь… Улицы были исковыряны. Люди со скотскими лицами одни укладывали камни, другие посыпали их песком, третьи прибивали их трамбовками… Варили асфальт. Шел чад. Асфальтофщики по целым минутам висели на железных стержнях, перемешивая черную кашу в чанах. Потом выливали черную кашу на тротуар, посыпали песком и оставляли на произвол, подвергая естест

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

венному охлаждению. Усталые прохожие обегали это смрадное место, спеша неизвестно куда…»

В «Котике Летаеве» читаем о весеннем Арбате:

«Прослякотился и Арбат; уже он обсыхал; отколотили палками мебель;

ножичком отскоблили замазку, вынули стаканчики с ядом и валики с ватой;

вымыли нам окошко, и солнце заширилось блесколетней за стеклоглазым окошком; огромные краснороги заогневели за крышами — под вечер. Погрохатывало .

Раз прошел дождичек: позеленели все крыши… позеленели все жерди; и закричало на нас: Дорогомилово — грохотом; и стало выбрасывать на Арбат:

ломовых, фабричных и конки; поехала пестрая фура…»

АРБАТСКИЕ ТИПЫ АНДРЕЯ БЕЛОГО

С колько фамилий, имен арбатцев назвал Белый! Да что фамилий, сколько живых образов оставил!

Начиная от ненадежного дворника Антона, который… проводил с черного входа жуликов в пустые квартиры: «…Пока Антона не выгнали в шею, сперва протузивши…» Впрочем, этот пример исключительный, даже среди прислуги, не говоря уже о том, что большинство коренных арбатцев были людьми уважаемыми, интеллигентными и законопослушными .

И еще — небедными. Многие из них уже названы. Еще — Зензиновы, торговавшие чаем и сахаром, а сын их стал эсером8. Маман Байдакова, седая и строгая, сын ее торговал строительными материалами, а муж стал старостой Троице-Арбатской церкви, где служил протоиерей Владимир Марков (позже служил в Успенском соборе и храме Христа Спасителя). О нем Белый писал: «…С императрицей яичком обмениваясь в праздник Пасхи, которую цари встретили в Первопрестольной. Величие великопостных служений прославило Маркова» .

Трапезник Величкин9 имел сына Ваню, который в золотом стихаре проносил свечу перед дьяконом, а впоследствии вырос до психиатра со «всклокоченным воображением» и склонностью к символизму: выскакивал на трибуну сражаться с Дмитрием Мережковским или Вячеславом Ивановым. «Тип!» — восклицал Андрей Белый, может, и сам не подозревая, как метко и блестяще изобразил немало арбатских типов буквально двумя-тремя штрихами .

АРБАТ, 9

Взять хотя бы «всемогущего, всезнающего и вездесущего Петрова» — часовщика, который чинил и заводил часы у самого Льва Толстого и был «спутником жизни» многих других великих людей (имел часовой магазин на Остоженке). Седовласый, почтеннейший, интеллигентный Петров знал все и всех, был не только арбатским, но и московским всеведцем. А всемогущим был еще и потому, что мог достать билет даже на бенефис Ермоловой.. .

У Белого встречаем екатеринославца, удалого капитана с околышем красным — Банецкого, известного тем, что был королем мазурок на балах:

«...Как породистый конь, жеребец, бьет в конюшне копытом, так бил сапогом о сапог лакированный мысленно он день и ночь, приготавливая разговор за мазуркой на бале ближайшем с московской красавицей; он перещелкивал всех, открывая мазурку; плясал в первой паре; и редко плясал во второй.. .

С кем он шел в первой паре, той — выдан диплом; на всю жизнь: “Танцевала с Банецким”; и значило это, что первая или вторая, иль третья по счету красавица...»

Известной персоной на Арбате был парикмахер Пашков:

«…Банецкий ходил по Арбату, под Пашковым, под парикмахером10 .

Тот — тоже центр: утонченнейше Пашков стриг бороды; рукою белою, нежною, взявши щипцы, — завивал парики; он, подстриженный и подвитой, в кудерьках бонвивана-художника, в белом жилете, худой и высокий, с бородкою острой а ля итальэн, простирал свои хлопоты над процветанием волосяного покрова макушечной и подбородочной части — у Янжула, у Комарова Мишеля, у К. Д. Бальмонта, меня, Соловьева11; весной, разрешенные батюшкой Марковым от окаянства и грехов, разрешались у Пашкова номером первым машинки от волосяного покрова; здесь сиживал я: гимназистом, студентом, писателем “Белым”…»

Среди типов Андрея Белого — Мишель Комаров — стареющий ротмистр, гусар и танцор, имевший собственный дом на Арбате. Коммерсант Богданов — особняк в Денежном переулке, Патрикеев — дом на Арбате .

Или Выгодчиков, который держал «колониальный магазин» напротив дома № 55: «Выгодчиков — за прилавком: курносый, двубакий, плешивый и розовый, в паре прекраснейшего василькового цвета, в пенснэ, перевязанный фартуком:

— Сыру?.. Мещерского? Есть… Вы, сударыня, видите сами: слеза…»

С Выгодчиковым, кстати, связана поразительная реминисценция:

«Как Выгодчикова мне забыть, коли первое слово мое продиктовано им:

поднесли годовалым к окошку; в колониальном магазине Выгодчикова зажигали огонь; я затрясся; и первое слово, «огонь» — произнес; Прометеев огонь для меня просто — “Выгодчиков”» .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Белый даже показал арбатскую «естественную эволюцию». Например, упомянутый уже городовой Староносов, который на святках плясал по всем арбатским кухням, со временем завел себе лавочку, потом — лавчищу с фасонистым галантерейным товаром. Впрочем, Андрей Белый несколько упрощал стремительный взлет городового Староносова. Еще в первой половине ХІХ века на Арбатской улице жили братья-купцы Федор и Василий Староносовы, владельцы двух домов. Судя по всему, Николай Староносов был сыном или же внуком одного из них, и ему, конечно, легче было сделать «карьеру» в коммерции. Горшков, имевший лавку, также расширил торговлю. Мозгин, который «гнулся в конторке», сделал успешную коммерцию, и вот он уже в котелке, ездит в собственной пролетке и гордится собственной лошадью, бледно-железистой. Еще колбасник Белов, который, заимев гастрономический магазин на Арбате, тяжким ударом своих колбас победил, вытеснил Выгодчикова, и тот вынужден был оставить торговлю .

По мнению Белого, «средний арбатец — Выгодчиков плюс Горшков, разделенные на два». Интересная арифметика. Замечу, что в начале второй половины XIX века писатель Петр Боборыкин сформулировал следующую дефиницию: «Арбат представляет собой нечто среднее между дворянской и купеческо-лавочной улицей». Это касалось тех времен, когда дворянство еще было в силе, но и купечество быстро ее набирало. Во времена Белого, то есть в конце XIX — начале ХХ веков Арбат уже принадлежал представителям купечества и торговой буржуазии. Поэтому «средний арбатец», по Белому, — это нечто среднее между лавочником и преуспевающим предпринимателем .

У Белого можно прочитать и о генерале Старицком, который имел дом (теперь — № 48) как раз напротив № 55. Описывая генерала, писатель, независимо от Михаила Булгакова, зафиксировал точную, впечатляющую деталь: «Дом — Старицкого, генерала, который садился в пролетку, в кровавых лампасах, запахиваясь в свою бледного цвета шинель на кровавой подкладке…» Напомню, что в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова прокуратор Иудеи Понтий Пилат впервые появляется в «белом плаще с кровавым подбоем» (выделено мною. — В. М.) .

Белый рассказывал о Богословских — «дом собственный в Денежном… с Карцевым книготорговцем, с профессором Гротом12 — жильцами…». Старший Богословский был старостой в церкви Троицы на Арбате, «а сын — историк, профессор, — профессорствовал над Москвой: сколько лет!» .

Речь — об ученике и преемнике Василия Ключевского, историке, академике Михаиле Михайловиче Богословском (1867–1929), который в 1890 году

АРБАТ, 9

окончил историко-филологический факультет Московского университета, в 1911 году стал экстраординарным, а в 1915 году — ординарным профессором, долгие годы преподавал в Московском университете, написал книги по истории России, в первую очередь о личности и деяниях Петра І, российском абсолютизме, дворянстве и местном самоуправлении. В контексте нашей книги особенно важно, что Богословский — автор воспоминаний «Москва в 1870–1890-х годах», которые используются в этой книге .

Казалось, что в этом арбатском мире нельзя было не стать профессором… Андрей Белый очень точно заметил, что на рубеже веков на Арбате жили сливки вузовской, научной интеллигенции, а именно: профессура .

Он называл фамилии арбатских профессоров и приват-доцентов: Владимир Зубков, Николай Каблуков, Александр Чупров13… Более того! В своих воспоминаниях «На рубеже двух веков» писатель подробно рассказал об образе жизни арбатских «высоко-квалифицированных интеллигентов», их буднях и быте, страстях и пристрастиях, духовности и нигилизме .

Андрей Белый писал:

«Этот район населен профессурой; куда нос ни сунешь, — профессор; так с нами дверь в дверь живет Янжул14; под Янжула въехал историка Соловьева сын, М. С. Соловьев15; коли носом просунешься в окна из нашей квартиры, то в окна уткнешься; за окнами теми давно обитает профессор Иван Александрович Угримов; и рядом же Селиванов живет; на Сенной обитает профессор Владимир Григорьевич Зубков; против — сверт в Оружейный; и там — Стороженко16, и там Линниченко .

Очерчена, замкнута жизнь: тесновато! В арбатском районе томлюсь; сюда выжаты сливки Москвы или — целой России; и столкнуты и дверями, и окнами здесь все традиции славные стаи славной…»

Запомним: в Арбат выжаты сливки Москвы и всей России!

Этот процесс интенсивно шел уже во времена Николая Гоголя и Тараса Шевченко. В 1858 году, когда Тарас Григорьевич приезжал в Москву, двое из пяти ординарных профессоров историко-филологического факультета Московского университета жили на Старом Арбате: историк Сергей Соловьев (декан) — в Калошинском переулке в доме Золотарева, и филолог Арсений Меншиков — в Мертвом переулке; в арбатском районе жили пять из десяти профессоров медицинского факультета и т. д .

Есть нечто провидческое в том, что выдающийся украинский историк, профессор Михаил Грушевский в 1916–1917 годах поселился именно на Арбате, более того, в доме № 55, где раньше жили профессора Московского университета, в частности, Николай Бугаев и Иван Янжул .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

«НЕДОСЯГАЕМАЯ ВЫСЬ КУЛЬТУРЫ»

Ч то объединяло всех этих почтенных арбатцев? То, что они жили и работали в эпоху рыночной, капиталистической системы, в основе которой лежала частная собственность. Именно на таком фундаменте стоял, прирастал и процветал Арбат. Между прочим, это прекрасно понимали авторы дореволюционных опусов об Арбате, который, по их мнению, и в начале ХХ века оставался «наиболее культурной частью Москвы… с одним существенным отличием — менялся в соответствии с капиталистическим духом времени внешний его облик: обитатели все те же, но они перестают жить в уютных особняках, на месте которых воздвигают теперь огромные дома “со всеми удобствами”» .

Перед Первой мировой войной улица напоминала гостиный двор. По подсчетам арбатоведа Бориса Егорова, здесь было 206 торговых заведений 63-х назначений. Интересно, что больше всего было шляпных магазинов — 15, за ними шли кондитерские — 8, магазины белья, тканей, обуви и парикмахерские — по 7. Имена владельцев лучших арбатских магазинов были известны не только москвичам, но и всей России: булочные Филиппова и Савостьянова, молочные продукты Чичкина, вина из погребов Шустова, кондитерские товары Абрикосова, Эйнема, Сиу, галантерея Староносова, аптекарские товары Феррейна и Эрманса... У Бориса Зайцева читаем об Арбате: «По тебе снегом первым летят санки, и сквозь белый флер манны сыплющейся огневисто золотеют все витрины, окна разные Эйнемов, Реттере, Филипповых, и восседает “Прага”, сладостный магнит».

Кстати, о «Праге» упоминал и Михаил Грушевский:

«Одинокий действительно хороший ресторан в этом районе была “Прага”» .

Однако в период московской ссылки 1916–1917 годов рестораны Грушевского не интересовали, зато он частенько заглядывал в книжные магазины .

Арбат издавна славился ими. Книготорговцев и букинистов, в том числе арбатских, знали в Москве по имени и в лицо. Скажем, Михаил Соколов имел букинистический магазин на Никитской. Спрашивали: «Какой Соколов?» Отвечали: «С Никитской...» И сразу было понятно, о ком идет речь .

Вот одна из дословных баек о книготорговцах: «Позвольте прикурить? Я вам продам “Трех мушкетеров” Дюма. Не желаете?.. Могу двух отделить, мне все равно. Хоть одного возьмите!..»

До 60-х годов XIX века самым привлекательным для букинистов был район Арбата, прежде всего Смоленский рынок. Знающие люди вспоминали

АРБАТ, 9

об этом так: «Смоленский рынок был лучшим местом для букиниста, потому что рынок этот прилегает к местности, населенной в то время по преимуществу аристократией, помещиками и другими состоятельными людьми... На Смоленском навещали книжников люди денежные и знатные...»

В конце XIX века на самом Арбате было семь книжных магазинов, а еще — у Арбатских ворот и у Смоленского рынка. В начале XX века арбатцам были известны по крайней мере три букиниста — И. Папышев, Ф. Леонов и Н. Фиклисов. Букинист М. Слонов торговал в крытых рядах Смоленского рынка .

Кратко о других книжных магазинах на Арбате. Арбатовед Петр Плютто писал, что книжным домом недалеко от № 9 можно назвать дом № 2 на Арбатской площади, принадлежавший купцу Ивану Савостьянову, а затем его жене — потомственной почетной гражданке Ирине Савостьяновой, державшей в доме хлебопекарню и булочную. В доме свыше 10-ти лет торговала книгами Прасковья Антонова, а с начала века содержал лавку с печатными рисунками и гравюрами Осип Захаров, занимающийся и продажей оконных стекол .

Позже в этом доме книжную лавку держал И. Иванов. Еще с 1886 года на углу Арбата и Большого Никольского переулка в доме Скворцова (№ 28) продавала книги, учебники и ноты купчиха А. Берг, к началу века она торговала уже только печатными картинами. Но и это было хорошо, ибо конкуренты по книжной торговле на Арбате — упомянутая унтер-офицерша Антонова, мещанин Н. Ерофеев, дворянин А. фон Ланге, вдова коллежского советника Е. Новикова и почетный гражданин Н. Пастухов — к началу века вообще закрыли свой книжный бизнес. Интересно, что к 1906 году все московские книжные и газетные киоски (кроме одного — С. Бодрягина в Средних торговых рядах) принадлежали Товариществу Сытина — всего 25 киосков, расставленных по главным площадям города, включая Арбатскую и Смоленскую .

Ситуация изменилась через десять лет. На углу Арбата и Троилинского переулка в доме № 48 торговал «разной» книгой известный нам Ф. Леонов .

Через дом от него в доме № 44 держал книжный магазин Иван Папышев .

Осталась на Арбате и Александра Берг, которая в 1911 году отметила четверть века своей торговли. В доме № 15 на углу с Большим Афанасьевским переулком помещался известный на всю Москву книжный магазин «Московский», которым владела Путилова. В доме № 28 находился книжный магазин «Русское книгоиздательство» .

К слову скажем, что в 1917 году на Арбате работали, по меньшей мере, три общественные библиотеки. Первая — Общества русских врачей, расположившаяся в доме этого общества (Арбат, 25); библиотека Педагогического кружка (Арбат, 29) и библиотека Общества воспитательниц и учительниц в

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

соседнем с нашим домом — № 6 В. Тишенинова. Кроме того, на Арбате, 36 пользовалась успехом частная библиотека Ивана Горбунова-Посадова, который возглавлял девять (!) издательств: «Библиотека И. Горбунова-Посадова для детей и юношества», «Борьба с пьянством», «Взаимная помощь», «Деревенское хозяйство и крестьянская жизнь», «Календарь для всех», «Посредник», «Свободное воспитание», «Сельский и деревенский календарь», «Учебные книги И. Горбунова-Посадова». Среди книгоиздателей назовем Александру Друтман, имевшую бизнес и книготорговлю в доме Филатовой (Арбат, 35). А в доме Таирова (№ 30) находилась редакция замечательного справочного издания Товарищества А. Суворина «Вся Москва», в котором, кстати, содержатся все перечисленные факты .

Арбат славился и своими кинотеатрами .

Во-первых, на Арбатской площади в 1909 году был открыт «Художественный электротеатр» — первое в городе здание, специально построенное для кинотеатра! В 1912–1913 годах архитектор Ф. Шехтель перестроил его заново — зал вмещал до 900 зрителей — и придал его фасаду некоторые черты античной классики. В октябрьские дни 1917 года кинотеатр, находившийся рядом с Александровским училищем, оказался в центре ожесточенных боев, здесь размещался пункт записи в белогвардейские отряды. В годы гражданской войны из-за топливного кризиса он несколько месяцев не работал. А в 1926 году в «Художественном»

состоялась премьера фильма Сергея Эйзенштейна «Броненосец Потемкин» .

И еще исторические события советского кинематографа: в марте 1931 года здесь демонстрировался один из первых звуковых фильмов — «Путевка в жизнь», а в 1936 году — один из первых цветных художественных фильмов «Груня Корнакова»… Недавно «Художественный» отметил свое 100-летие .

Осенью 1906 года Абрам Гехтман открыл недалеко от дома № 9 электротеатр «Большой Парижский» («Гранд-Паризьен») в помещении, переделанном из жилой квартиры. Тут же он разместил прокатную контору, где наряду с продажей «подержанных лент большими и мелкими количествами по баснословно дешевой цене» занимался прокатом картин. В 1913 году Гехтман стал основателем кинотеатра повторного фильма «Унион» у Никитских ворот. На Арбате работали кинотеатры «Ампир» (Арбат, 39), «Арс» (Арбат, 51). По поводу небольшого кинозала арбатского «Арса» писатель Александр Серафимович писал в «Русских ведомостях» 1 января 1911 года: «Загляните в зрительную залу. Вас поразит состав публики. Здесь все — студенты и жандармы, писатели и проститутки, интеллигенты… рабочие, приказчики, торговцы, дамы света, модистки, чиновники — словом, все… Как могучий завоеватель, надвигается кинематограф». В советское время «Арс» был превращен в кинотеатр научных и учебно-технических фильмов «Наука и знание» .

АРБАТ, 9

Пожалуй, по количеству кинотеатров Арбат уступал только Тверской улице .

Отдельно скажу, что в доме № 30 до самой смерти в 1910 году жил известный русский художник, автор многих прекрасных картин, хранящихся в Государственной Третьяковской галерее, Сергей Иванов. В частности, с 1895 года он работал над произведениями на исторические темы, прежде всего художника интересовала московская жизнь ХVІ–ХVІІ веков, его картины могут служить великолепными иллюстрациями к первой главе этой книги: «Приезд иностранцев. ХVІІ век» (1901); «Царь. ХVІ век» (1902); «Поход московитян .

ХVІ век» (1903) и другие. В 1907–1910 годах Иванов выполнил 18 картин на сюжеты допетровской истории России. Известны его полотна о революционных событиях 1905 года, например «Расстрел» (1905). В 1903–1904 годах С. Иванов иллюстрировал «Тараса Бульбу» Николая Гоголя .

Сергей Иванов создавал жанровые полотна, посвященные трагической судьбе крестьян-переселенцев. Это он написал пронзительную картину «Смерть переселенца» (1889), которую, один раз увидев, не забудешь. Помните оглобли кибитки, торчащие вверх, словно человеческие руки, поднятые к небу в отчаянии, над ребенком, который удивленно созерцает умершего отца?.. Жуткий символ тяжкой переселенческой судьбы, которая и в наше время невыносимо тяжела, как и прежде .

Мирные переселенцы постсоветского пространства нередко практически ничем не отличались от беженцев военного лихолетья. Не случайно несчастных россиян, которые тысячами оставляли Чечню во время войны, называли беженцами. Александр Солженицын рассматривал беженцев как национальное бедствие России: «Беженцы в своих многочисленных бедствиях встречают не только бесчувствие властей, но — равнодушие или даже неприязнь, враждебность от местного русского населения… И это — самый грозный признак падения нашего народа. Нет уже у нас единящего народного чувства, нет благожелательства принять наших братьев, помочь им. Судьба отверженных беженцев — грозное предсказание нашей собственной общерусской судьбы… Эта скорбная беженская эпопея — ляжет темной полосой на российские 90-е годы XX века. Без нее нет понимания ни современной России, ни современного русского народа» .

Кто же мог подумать, что в конце ХХ столетия, как и сто лет назад, столь актуальным будет творчество арбатца Сергея Иванова… И еще об одной заслуге Арбата перед всей Москвой: здесь в доме № 30 находилась редакция издательства «Т-во А. С. Суворина», которое в 1894– 1917 годах выпускало ежегодные адресные и справочные книги «Вся Москва» (на обложке значилось: «На Арбате, 30, дом Титова, тел. 58–78»

или — «Адрес редакции: Арбат, 30») .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Новая книга была продолжением «Адреса-календаря города Москвы», в 1894 году получила название «Адресная и справочная книга Москвы», с 1895 года — «Вся Москва». Выходила в свет ежегодно в первой половине декабря .

«Вся Москва» состояла почти из двух тысяч (!) страниц, в каждой – по три-четыре колонки. В рекламе издания 1915 года читаем: «Адресная и справочная книга гор. Москвы составлена по новой программе и материалам, причем особенное внимание обращено на возможно полную выверку сведений, помещенных в книге. Издание “Вся Москва” дает сведения о личном составе правительственных, общественных и частных учреждений г. Москвы; списки фабрик и заводов г. Москвы, а также купцов, ремесленников и торговых фирм, распределенных по производствам и предметам торговли; алфавитный список жителей г. Москвы с их адресами; список практикующих в г. Москве врачей, акушерок, массажистов и массажисток, присяжных поверенных и их помощников, присяжных стряпчих, частных поверенных, архитекторов и художников; список домов и домовладельцев по улицам с указанием, какому мировому и полицейскому участку дом принадлежит и обозначением полицейских и городских (крепостных) №№ домов. Сверх сего в книге помещены: “Железные дороги” и “Городские электрические трамваи”» .

Сообщалось, что «к книге приложены большой вновь составленный общий план г. Москвы, отпечатанный в восемь красок, фактически проверенный, с нанесением на него Окружной дороги, линий трамваев, границ полицейских участков, вновь измененной границы городской селитебной площади по взиманию государственного налога с городских недвижимых имуществ, новых границ судебно-мировых участков, планы московских театров и цирков и прочее» .

Книга отражала множество благотворительных и благоугодных заведений (больниц, странноприимных домов, ночлежек) для неимущих, сирот, инвалидов, огромное количество общественных союзов, организаций, фондов милосердия, частных учебных и культурных очагов, обязательно с указанием ответственных лиц. При этом непременно назывались не только руководители, но и, скажем, все гимназические учителя с их именами и специальностью… Большой, Малый, Художественный и другие крупные театры Москвы были представлены в книге поименным составом труппы с указанием амплуа, списком оркестра, балета, администрации, указывались цены на билеты, представлялись планы зрительных залов .

Все дома в Москве были названы не только по номерам, но и по владельцам. При этом о каждом сказано, кто он по званию (дворянин, потомственный гражданин или купец такой-то гильдии), а если владелец коллективный АРБАТ, 9 (общество, церковь, союз, фирма), то приводилось точное наименование с номером телефона и именем руководителя .

Такому всеобъемлемому городскому справочнику можно позавидовать и сегодня .

БОРИС ЗАЙЦЕВ ОБ АРБАТЕ

НАЧАЛА ХХ ВЕКА

О собый интерес вызывает высокое и поэтическое слово о Старом Арбате выдающегося арбатца, писателя Бориса Зайцева (1881–1972), эмигрировавшего из Советской России в 1922 году (жил сначала в Спасопесковском переулке, дом № 3, а затем — в Кривоарбатском, дом № 4). В эмиграции Зайцев через несколько десятилетий с ностальгией и любовью вспоминал:

«Есть в Москве улица Арбат. Некогда названа она была улицей Святого Николая — по трем церквам святителя на ней: Никола Плотник, Никола на Песках, Никола Явленный. Вокруг всякие улочки и переулочки, с именами затейливыми — Годеинский, Серебряный, Кривоарбатский… Вспоминая московскую свою жизнь, видишь, что и началась она и окончилась близ Арбата. На углу Спасо-Песковского было первое, юное наше пристанище, в этом Кривоарбатском последнее. Вижу его теперь, через много лет, взором неравнодушным… Отсюда мы уезжали» .

Дом в Спасопесковском сохранился, и можно воочию увидеть, где именно жил Зайцев в начале ХХ века по его же описанию: «В переулке Арбата в четвертом этаже нового краснокирпичного дома, довольно просторого и бестолкового. Большая квартира с фонарем, выходившим на улицу, открывала вид на переулок и церковь, купола которой как раз рядом». Итак, Зайцев жил, очевидно, в последнем подъезде дома № 3, рядом с храмом Спаса на Песках .

Арбат навсегда остался в сердце Зайцева, он, как и Андрей Белый, сделал его героем русской литературы «и тем самым ввел Арбат в сферу широкого общественного сознания» (С. Шмидт). Писатель и в эмиграции трепетно сохранял дорогой его сердцу образ Арбата. Характерно, что первый зарубежный сборник рассказов Зайцев назвал «Улица Св. Николая» с одноименным

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

очерком об Арбате, который мы в полном объеме используем в этой книге .

В одном из писем в июне 1918 года признался: «…Люблю матушку-Москву, всегда ей верен, верен моему Арбату». Встречи с давними знакомыми за границей немедленно вызывали у Зайцева воспоминания об Арбате. В конце 40-х годов ХХ века в Италии он встретился с Вячеславом Ивановым: «Да, он изменился, конечно, оба мы не такие, как были некогда на Арбате…» Случайно встретившись с Бердяевым в Кламаре под Парижем, записал: «Увидев нас, как-то прояснел, нечто давнее, от хороших времен Сивцева Вражка… появилось в улыбке» .

Казалось, что писать в Париже об Арбате, хотя бы мимоходом, ему доставляло великое наслаждение:

«Если идти по Арбату от площади, то будут разные переулки: Годеинский, Староконюшенный, Николо- и Спасопесковский, Никольский…»;

«Мы ходили в переулочек у Арбата к Кусковой… Вблизи двухэтажного ее дома церковка… самый дом — не то особняк, не то помещичья усадьба, угол старой Москвы. Еще Герцены, Хомяковы, Аксаковы жили в этих краях…»;

«…Арбатское небо, к закату, к Дорогомилову затянуто нежно-розовыми пеленами. Можно из Кривоарбатского идти в Мерзляковский даже не сплошь по Арбату, а в Серебряном повернуть у церкви направо…»

И так далее и тому подобное.. .

Евгения Дейч, которую я имею счастье знать, вместе с Александром Дейчем встречалась с Борисом Зайцевым в Париже в 1966, 1968 и 1970 годах (писатель умер в 1972-м) и вспоминает о беседах с ним: «Одной из волнующих тем беседы была Москва, которую Б. К. (Борис Константинович. — В. М.) помнил, любил и унес с собой в далекий Париж. Удивительно ясно вспоминал он годы молодости, связанные с Арбатом и “его окружением”.. .

Мысленно Борис Константинович проходил по Арбату, вспоминал дом за домом от “Праги” до конца улицы. При этом спрашивал, не снесли то или иное здание и что в нем сейчас находится. Особенно скорбел, что были взорваны и разрушены церкви» .

Обратим внимание, что Зайцев вспоминал «дом за домом»… Одним из первых от «Праги» был и дом № 9. В письме к семье Дейч, через сорок лет после отъезда из Москвы, Зайцев написал: «Москве арбатской поклонитесь от меня». Между прочим, книга «Москва арбатская», которую можно было бы поставить рядом с удивительно насыщенным и проницательным очерком Бориса Зайцева «Улица Св. Николая», на мой взгляд, еще не написана российскими авторами. Этому блестящему произведению Зайцева уделю максимум внимания, поскольку согласен с Сигурдом Шмидтом, что оно находится «у истоков и научного “арбатоведения”» .

АРБАТ, 9

Борис Зайцев поражает нас поэтически точными подробностями арбатской повседневности начала ХХ века:

«Образ юности отошедшей, жизни шумной и вольной, ласковой сутолоки, любви, надежд, успехов и меланхолий, веселья и стремления — это ты Арбат… Гремят и вьюги над Арбатом, яростно стуча по крышам, колотясь в двери облаками снега. Но сквозь мглу и вой метели невозбранно проплывает седенький извозчик в санках вытертых, на лошаденке дмитровской, звенигородской, как корабль нехитрый, но и верный. К Рождеству елки на Арбатской площади — зеленым лесом. Приезжают дамы в соболях; везут чиновники, тащит рабочий елочку на праздник детям. И, отбушевавший Новый год, в звоне ль шампанского, в гаме ли водочки с селедкой, входят в ледяной январь, бегут, краснея носом, с усами заиндевелыми, обдуваясь паром — кто на службу, кто торговать, по банкам и конторам. Кто — и по трактирам. Ночью же остро, хрупко-колюче горит Ореон семизвездием, тайно прельщающим, над кристаллом снегов .

Не навсегда! Не навсегда! Там февраль, там и март с теплым ветром, с буйным дыханием; весна, грязь и лужи, блеск, солнце, первый разрыв лазури над Арбатом, ведущим к югу, к Брянску, Киеву, Одессе… А когда апрель настанет, то растают почки в многочисленных садах вокруг Арбата, и зеленое благословение выльется душистым, милым оперением. В старых тополях грачи вьют гнезда. Голубым оком глянет весна, заблестит в крыльях пролеток, в лакированных штиблетах и в зеркальных окнах, и в глазах веселых и воздушных. Мягко треплет ветерком локоны девушек, бороды мужчин; смеется и перебегает по Арбату в блеске луж, в криках мальчишек, предлагающих фиалки» .

И дальше, дальше:

«Лето насыщает Арбат зноем и оцепенением. Маркизы магазинов никнут под огнем небесным. Налетает пыль — тучкой азиатской. И к вечеру Арбат замучен. Млеют служащие в магазинах; барышни обрадовались блузочкам своим легчайшим. Но нет поэтов — ни златоволосого, бегущего Арбатом слева, ни бирюзоглазого — Арбатом справа17. Улетели, как и их друзья, как и те жители, что занимают целые квартиры в домах с лифтами — кто на море, кто в деревню, кто на дачу. Врачи и адвокаты сладкогласные умчались за границу. “Ах, Карлсбад! Нет, Киссинген! Ну разве можно же сравнить!” И многих обитателей Арбата поразносят и международные вагоны по углам богатой, сытой и самодовольно крепкой бабушки Европы. Сапожники же, медники и парикмахеры, кондуктора трамваев, булочники, мясники и бакалейщики сидят все лето, душное ль, дождливое ль, все на своих насестах, не подозревая о Карлсбадах и об ожиреньях сердца...» Как точен Борис Зайцев!

Без этих людей картина арбатской жизни была бы неполной .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Писатель оставил яркие штрихи к арбатскому портрету кануна и времени революции 1905 года. Вместе с ним мы слышим, как гудят церковные колокола, поют в храмах хоры, звонко играет румын в летнем зале «Праги». Вместе с ним мы видим, как восходит и заходит солнце, «звезды вонзаются и над Арбатом таинственный свой путь ведут. И жизнь прядет, и все как будто чинно, все так крепко, и серьезно, и зажиточно, благонамеренно. Строят дома — сотни квартир с газом и электричеством; новые магазины — роскошь новая; новые мостовые, новый, не русский шик города .

Льют свежий асфальт, и белят стены, и возятся, и пьют, и накопляют, ходят в церковь и венчаются, и любятся, и умирают между трех обличий одного святителя — Николы Плотника, Николы на Песках и Николая Чудотворца. Зима, весна и лето, осень, хлад и жар, и мленье и закаты — все себе равно или кажется таким» .

Но… Но грядут «первые грозы, полумладенческие бури!». Народный «великан пытается сказать, выкрикивает, и грозит, и смутно встряхивается – впотьмах и наудачу. И пылают барские усадьбы, останавливаются дороги, и рабочие выходят с фабрик — демонстрации идут по Арбатом. “Господа” банкеты собирают, и изящно бреют русское самодержавие, между икрой и балыком, меж “Эрмитажем” и “Прагою”. Ах, конституция, парламент, Дума, новая Россия! А те, кто помоложе и попроще, кому до Эрмитажей далеко, торопятся, им некогда, все совершить бы завтра, всю бы жизнь вверх дном перевернуть .

И митинги гудят, толпы чернеют, и кричат газеты об одном: вперед, вперед!

А там дружинники уже засновали по Арбату — и в папахах, и в фуражках; дворники, мальчишки помогают выворачивать столбы фонарные — для баррикад… Большевики, эсеры, анархисты и художники, и гимназисты, и студенты пробуют себя: вместо “Моравии”, где пропивали по рублю на пиво и закуски, целятся из маузеров из-за поваленных трамваев и калиток, снятых с петель, опутанных проволокой телефонною. Седой и старенький извозчик, годы плетшийся Арбатом, обликом похожий на святого Николая, затруднен теперь: от баррикады — лишь до баррикады. А там нужно санки перетаскивать. Да и под пулю угодишь, как раз. Но, все-таки, он ездит, ровный и покойный, как патрон его, святой Николай из Мирликии» .

О баррикадах на Арбате стоит поговорить отдельно. Арбатец Владимир Зензинов писал о них: «Это было так весело! Разрушать и строить! Разрушать и строить!.. Баррикады… возникали и в узеньких переулках… В постройке, казалось, было даже какое-то соревнование — как будто люди старались построить у своих домов баррикады, которые должны были быть лучше соседних…» В советской энциклопедии «Москва» (1980) сказано: «Во время Декабрьского вооруженного восстания 1905 г. на Арбате (у Калошина

АРБАТ, 9

и Плотникова пер.) были построены баррикады». Действительно, сохранившиеся фотографии подтверждают эти два адреса. Но в той же энциклопедии помещена как раз иная фотография, на которой великолепно видно, что была и неназванная третья баррикада! Где? Совсем недалеко от дома № 9, с этой стороны ее и фотографировали .

В принципе, о третьей баррикаде в арбатоведении известно. Скажем, Иммануил Левин утверждал, что она была воздвигнута «под круглым окном мастерской» Сергея Коненкова в доме № 23. Действительно, в мемуарах «Мой век» скульптор писал: «С приездом в Москву я поселился на Арбате, сняв мастерскую на верхнем этаже доходного дома». Здесь у тридцатилетнего Коненкова собиралась революционная молодежь, здесь прятали загодя купленные браунинги. Уже в конце сентября 1905 года они создали боевую дружину.

В декабре… Впрочем послушаем самого Коненкова:

«Наша дружина решила забаррикадировать Арбат. Мои товарищи избрали меня начальником дружины. Вооружились ломами и пилами, вышли на улицу. Начали валить на мостовую телеграфные столбы. Нам на помощь пришли и местные жители. Отовсюду тащили и катили старую мебель, бочки, доски, сани, коляски. Все это опутывалось проволокой. Через несколько часов улица стала непроезжей и непрохожей» .

Так появилась баррикада, связанная с мастерской Коненкова, но… вовсе не под ее окном. «Десять дней держали мы в своих руках Арбат…», а затем «пушки Семеновского полка стали бить по Пресне и по нашим баррикадам на Арбате…» (Коненков С. Т. Воспоминания. Статьи. Письма .

В двух книгах. Книга 1. Мой век. — М.: Изобразительное искусство, 1984 .

С. 112, 117–118). Молодые революционеры скрылись в мастерской Коненкова и сквозь ее большое круглое окно наблюдали, как пожарные обливали керосином и поджигали остатки разбитых снарядами незамысловатых укреплений… Так где же именно находилась эта баррикада? Достаточно одного взгляда на фотографию, чтобы убедиться, что располагалась она не возле дома № 23, а значительно ближе к Арбатской площади, то есть к дому № 9.

Вот как писал о поисках ее места по фотографиям Лев Колодный:

«Место третьей баррикады пришлось поискать, потому что все снятые на снимках на переднем плане дома уже увидеть нельзя: они снесены или видоизменились. Стал сличать строения заднего плана с натурой и увидел, что сохранился дом с закругленными стенами на углу Большого Афанасьевского переулка, но только он вырос на два этажа, хотя и сохранил свои архитектурные детали. Следующий за ним по Арбату одноэтажный дом снесен, и на его месте теперь построено большое здание, причем оно слилось со стоявшим

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

рядом трехэтажным домом, который также подрос. Изменился облик дома, остались лишь стены и глазницы окон» .

Не знаю, каким снимком пользовался Колодный, но тот, который помещен в энциклопедии «Москва» и воспроизведен в нашей книге, не требует столь сложных умозаключений: за баррикадой отлично видны по правой стороне дом № 14 («Дом с привидениями») и стройная, немая колокольня храма Николы Явленного, а сама баррикада протянулась между домами № 17 (его называл и Колодный) и № 12. Точнее — почти в конце дома № 17 (по направлению к Смоленской площади) и приблизительно на уровне третьей части дома № 12 (по направлению к Арбатской площади). От этой баррикады до дома № 9 — 150 шагов (я сам измерил) .

Трудно сказать нынче, кто из жителей нашего дома и как именно участвовал в баррикадной арбатской истории. Наверняка предположу, что им тоже довелось опасаться винтовочных выстрелов, револьверных пуль и пушечной пальбы… В этом районе — на Арбате — побывал в баррикадные дни герой очевидца событий Максима Горького Клим Самгин. Он увидел на Арбатской площади расстрел безоружных людей: «Сначала упал, высоко взмахнув ногою, человек, бежавший на Воздвиженку, за ним, подогнув колени, грузно свалился старик… Самгин движением плеча оттолкнулся от стены и пошел на Арбат…» Здесь, на конспиративной квартире он неожиданно для себя получил задание и, как связной, отправился на баррикаду. Выйдя на Арбат, он поразился закату: «День уже догорал, в небе расположились полосы красных облаков, точно гигантская лестница от горизонта к зениту» .

Константин Бальмонт — поэт златовласый — с оружием в руках не сражался на баррикадах, но на словах громил, анафематствовал жандармов, губернатора, властей — заочно и в лицо. Поэт бирюзоглазый — Андрей Белый — явно ждал пришествия иной культуры, вспоенной громами бурь, кипением и массой .

Борис Зайцев как-то вспоминал: «На московском Арбате, где мы тогда с женой жили, вижу его студентом, в тужурке серой с золотыми пуговицами и фуражке с синим околышем… Что-то в революции ему давно нравилось. Он ее предчувствовал, ждал. По Арбату поэт не ходил, а летал, всегда спешил .

В баррикадные дни пришлось, однако, ходить с опаской, что вот выскочит из-за угла какой-нибудь черносотенец…»

Сам Андрей Белый писал в книге «Между двух революций»:

«Улица: темь, слепые окна на витринах, да бараний тулуп, ставший уже при воротах и озлобленно провожавший глазами прохожего с поднятым воротником .

АРБАТ, 9

— Студента — избить!

Таков Арбат; одинокий прохожий — я» .

Возвращаясь к очерку «Улица Св. Николая» Бориса Зайцева, напомню, что писатель подчеркивал: народная масса не в силах еще тогда была победить. «Еще сильно былое, крепок штык, тверда шеренга. И в декабрьский день, морозный, заревом пылает Пресня под шрапнелями семеновцев. Бегут папахи. Спрятались и маузеры и карабины. Москва затихла. Молодежь по тюрьмам, кое-кто погиб. Серо, туманно, пасмурно и на Арбате. Будто б окончился спектакль, где нашумели, наскандалили ребята, а в конце прогнали их. И вот – распутывают проволоку заграждений, чинят фонари, ездят патрули и гвардейцы офицеры, победители на нынче, пьянствуют по Метрополям, Прагам, Эрмитажам. Лавочки открылись на Арбате, магазины, снова свет и сутолока, веселье, блеск — одним забава — труд, забота для других. А седенький извозчик снова — невозбранно проплывает по Арбату, снимает шапку у Николы Плотника и крестится, и крестится на углу Серебряного, где Николай Явленный. Священники же рады, что все кончилось: опять привычное, все то же, вековое и непотрясаемое .

Положим, что есть Дума, что там говорят, и критикуют, и постановляют. Но ведь это так, все только так, для формы. Прежнее – все то же .

И городовой, и мирное служенье, и богатство треб, и пышность похорон .

И лик св. Николая в трех церквах все тот же – строгий и покойный лик .

И снова – строятся дома, фабрики, возрастают, везут зерно на вывоз и приходят в порты русские из дальних странствий корабли с товарами: как будто крепнет, богатеет Русь. Как будто процветает и Арбат. Не нынче завтра весь он будет вымощен гранитом, как в Европе…»

ПАМЯТНИК НИКОЛАЮ ГОГОЛЮ НА АРБАТЕ

З десь, читатель, прервем интереснейший рассказ Бориса Зайцева — в своем очерке он пропустил очень важный момент в тогдашней истории Арбата — открытие памятника Николаю Гоголю на Арбатской площади. Сие грандиозное событие было приурочено к 100-летию со дня рождения писателя и состоялось весной 1909 года .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Вначале преосвященный Трифон, епископ Дмитриевский вместе с многочисленным духовенством отслужил молебен. Хор из двух тысяч детских голосов исполнил кантату, написанную специально к торжеству. Городской глава зачитал акт передачи памятника городу. Затем выступил председатель Общества любителей российской словесности А. Грузинский. Он говорил, что памятник Гоголю является не только торжественным признанием его гения благодарными потомками, он олицетворяет также начало его второй, новой известности. Грузинский призвал хорошо всмотреться в скромную и простую позу Гоголя, который одновременно и созерцает, и замкнулся в себе. Надо сочувственно проникнуть в напряженность переживаний писателя, и тогда памятник предстанет во всей своей значимости, вызовет грусть и восторг, «и победитель Гоголь вонзит в наше сердце благотворное жало своей победы» .

К памятнику было возложено более 200 венков. Среди них — лавровый венок от историко-филологического института князя Безбородко в Нежине и венок из искусственных полевых цветов от украинского землячества при Московском университете с надписью «Пасичныку Рудому Паньку». Киев прислал венок «От матери городов русских» .

Газеты писали: «На Арбатскую площадь, оцепленную канатами, выдано более 20 000 билетов. Всюду наряды конных и пеших городовых, казаков и жандармов. Но вокруг площади, в прилегающих к ней улицах и переулках народу еще целые десятки тысяч». И у дома № 9 не пройти, люди до отказа заполнили Арбатскую улицу. Все терпеливо ждали, когда закончатся торжества у памятника, и они наконец смогут осмотреть его. Народ повсюду, даже на крышах .

В окнах, выходящих на Арбатскую площадь, головы десятков, сотен людей .

За возможность смотреть из окна на открытие памятника платили 25 рублей:

«На Арбатской площади и в соседних переулках окна, балконы — все кругом занято. Толпы народа каждую минуту все увеличиваются. Несколько раз толпа, улучив минуту, прорывалась через цепь, и кое-кто попадал на площадь… С площади на рысях идут жандармы на помощь городовым. — Осади! Осади! Народ, толкаясь, бросается куда попало…»

Сохранилась фотография — панорама Арбатской площади от Пречистенского бульвара, сделанная вскоре после открытия памятника (даже видно деревянные трибуны для гостей, принимавших участие в торжестве). Сам памятник мы видим на ней со спины, но и этого достаточно, чтобы убедиться в том, как органично он вошел тогда в ансамбль Арбатской площади .

В одном из дореволюционных путеводителей по Москве об этом памятнике написано:

«У входа на Пречистенский бульвар стоит памятник Гоголю. Открыт он весной 1909 года; автор его — скульптор Н. А. Андреев. Отлитая из темной

АРБАТ, 9

бронзы фигура изображает Гоголя, в задумчивости сидящего на скамье; широкая альмавива небрежно наброшена на сгорбленные плечи; низко опущена голова. Автор сумел передать в позе, в выражении лица писателя минуту бесконечной скорби. Этот памятник — выражение трагической жизни поэта, его мучительного вдохновения .

Очень удались художнику бронзовые барельефы, опоясывающие пьедестал. Знакомы и близки нам типичные фигуры “Ревизора”, выступающие на передней грани. С левой стороны чудесно исполнен Тарас Бульба и сыновья его...»

Дородный Бульба стоит в полном вооружении. За его спиной достойно, но скромно пристроились сыновья — Остап и Андрей. Сразу вспоминается из Гоголя, что это были два дюжие молодца, крепкие, здоровые, лица которых были покрыты первым пухом волос, не затронутых еще бритвой. Остап был суров к другим соблазнам, кроме войны и веселой пирушки, по крайней мере никогда почти о другом не думал. Младший брат его, Андрей, имел чувства несколько живые и более разнообразные. Учился он охотно, был изобретательней. Андрей, как и старший брат, кипел жаждой подвига, но вместе с тем душа его была доступной и для других чувств. Потребность любви вспыхнула в нем остро, когда ему едва исполнилось восемнадцать. Такое впечатление, что на барельефе Андрей даже немного потупил голову, словно предчувствуя близкую вину перед отцом и братом .

По случаю юбилея сама площадь, на которой поставили памятник, была названа Гоголевской, но название не прижилось. Таким образом, название Арбатской площади сохранили сами москвичи, но их не спросили, когда в 1952 году андреевского трагического Гоголя заменили на веселого, улыбающегося писателя (скульптор Николай Томский), который и ныне стоит в начале бульвара. Впрочем, и первый памятник Гоголю с 1959 года находится в укромном месте — во дворе дома № 7а, что на Никитском бульваре, где умер писатель .

–  –  –

27 марта 2009 года в доме № 7а открыт «Дом Н. В. Гоголя» — мемориальный музей и научная библиотека, и теперь андреевский памятник писателю, на мой взгляд, обрел душевный покой .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО В этой связи замечу, что со времени сооружения на Красной площади в 1818 году первого памятника — Минину и Пожарскому — за почти сто лет в Москве воздвигли всего 9 новых: Михаилу Ломоносову перед зданием университета на Моховой (1876); Александру Пушкину на Тверском бульваре (1880); воинам, павшим под Плевной в войну 1877 года, в Лубянском сквере (1887); Николаю Пирогову на Большой Царицынской улице перед зданием Университетской клиники (1897); императору Александру ІІ в Кремле (1898); доктору Федору Гаазу в Большом Казенном переулке во дворе Александровской больницы (1909); первопечатнику Ивану Федорову в Театральном проезде (1909); Михаилу Скобелеву на Тверской площади напротив дома генерал-губернатора (1912) .

И — памятник Николаю Гоголю (1909) в начале Пречистенского бульвара, который по всероссийскому духовному масштабу и значимости, по мировой известности можно сопоставить разве с первым московским памятником и памятником Александру Пушкину .

РЫЦАРЬ ЗАДУМЧИВЫЙ

И снова — Борис Зайцев. Он писал, что в предвоенные годы арбатские кафе снова сияли, а в «Праге» стало уже тесно — «думают надстроить новое святилище — выводят стены. И как будто весело, благополучно. Бегают художники, писатели и декаденты, процветают и шумят по клубам, по эстрадам, маскарадам. Сколько лирики! И темной, светлой, тонкой, уснащенной и скользящей, нежной и летящей! Поэт золотовласый улетел в Париж изгнанником — за резкости о троне. Но другие мифотворствуют и богоборствуют и препираются, и лекции читают, а иные, как поэт бирюзоглазый, все чего-то ждут… И повсюду, на Тверской и в Камергерском, на Воздвиженке и на Арбате смутный, соблазнительный и наглый, разлагающий, дурманящий и за собой влекущий — над великой пустотой поднявшийся: “Танго”. И пляшут его пары на Тверской, и на Воздвиженке, и на Арбате. Сумрак! Сладко утомление. Танго, танго! И ничего не надо. Ни страстей, ни действий и ни силы любви, ни долга и восторга творчества, бессмертия, свободы сладкий плен полуразврата-полукрасоты» .

АРБАТ, 9

В очерке «Улица Св. Николая» содержится лапидарный, но глубокий и тонкий анализ глобальных исторических событий, окутанный еще и философской дымкой. Борис Зайцев вспоминает и о доме, возведенном в 1913 году на углу Калошина переулка и Арбата («Дом с рыцарями»). В его нишах на верху, на уровне пятого этажа, на особых балкончиках, стоят две фигуры рыцарей .

Так вот, Борис Зайцев сделал одного из рыцарей символическим созерцателем непростой и неповторимой арбатской жизни на протяжении первых двух десятилетий ХХ века, оказавшихся переломными для судьбы Арбата. Конечно, это тот рыцарь, который повернулся лицом к самому Арбату, оперся руками на меч, и, склонив голову, глубоко задумался. Второй рыцарь, размещенный в нише со стороны Калошина переулка, смотрит в сторону дома № 9 и имеет, пожалуй, равнодушный вид. Похожего рыцаря я видел еще на седьмом этаже дома № 2 по Садово-Самотечной улице. Однако тот оставляет исключительно декоративное впечатление .

По-философски задумчивый арбатский рыцарь созерцает течение жизни в тяжелые для улицы времена:

«Рыцарь задумчивый, задумчивый рыцарь с высот дома в Калошином вниз глядит, на кипение, бедный и горький бег жизни на улице и цепенеет в седой изморози на высоте своей…»

Или еще:

«И с удивлением взирает рыцарь в латах, рыцарь задумчивый с высот Калошина…»

Молчаливый рыцарь осмысливает староарбатскую (московскую, российскую!) жизнь военных времен вплоть до Февральской революции. У Бориса

Зайцева:

«Страшный час, час грозный. Смертный час — призыв. Куда? Вперед. Вперед, и в ногу, в ногу, и под барабан. Вперед. О, содрогнулась Русь, оделась в серую шинель и, смертно лоб перекрестивши, руки сжавши, тяжко в ряды стала, тяжко марширует сапогом тяжелым: раз — два, раз — два! А черно в сердце и мила Москва, и горько уходить. Идет Арбатом серый, крепкий строй; и на Угодника, что на углу Серебряного, взглянет ненароком проходящий, под винтовкой, ненароком перекрестится и далее шагает. Раз — два, раз — два. Вот и Спасопесковский с красным домом угловым, Никольский, где Никола Плотник с позолоченной главой, за ним Смоленский, на углу толпа, и машут, слезы блестят; а там дорожка ниже, ниже, на Москву-реку к вокзалу — голову клони, солдат .

Уж дожидаются вагоны, паровозы, быстрые еще и аккуратные; там снова бабий вой, крик и рыданье; и влекут тебя во мгле слепой на жертву. Велика твоя повинность родине .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Родина же притихла. И насупилась. И затрезвела даже. Пьет из-под полы, и удивляет старую Европу воздержанием. Надолго ли? Ну, там посмотрим. А пока поблекли Праги, Метрополи, Эрмитажи, и все блекнут, задыхаясь в худосочии…»

Дополню точное наблюдение Зайцева эксклюзивным материалом. Михаил Грушевский, живший в 1916–1917 годах на Арбате, вспоминал, что «продовольственный вопрос уже стоял довольно остро, цены росли, продукты ухудшались… Моя семья кормилась тогда очень плохо…». Так вот, как раз в сентябре 1916 года, когда Грушевский поселился на Арбате, в Москве, были подведены итоги и опубликованы в газетах результаты интересного социологического исследования о питании москвичей на основе опроса более 1350 человек. Выяснилось, что на первом месте в рационе среднего москвича находился картофель, затем — черный хлеб. Спасали многих людей каши всех видов (о каше писал в «Воспоминаниях» и Грушевский), прежде всего, гречневая. Мяса употреблялось не более четверти фунта (то есть около 100 граммов) на одного человека в день, яиц — меньше одного в день, масла — около 200 граммов в неделю, молока — полбутылки в неделю .

Позволю себе добавить к этому, так сказать, экзотические данные о питании в Москве. Тем более что читатель наверняка не слышал о редкой, необычной книжечке, вышедшей в 1923 году, которая называлась «Питание Москвы в 1903–1922 гг. По наблюдениям над сточной жидкостью: материалы к физиологии города». Ее автор, некий С. Строганов, на протяжении почти двадцати лет исследовал содержимое «канализационных труб и бочек с нечистотами» с целью выяснения количества и качества съеденной горожанами пищи. Исследователь получил красноречивые данные. В период 1903–1914 годов в пайке среднего москвича было от 62 до 65 граммов белка;

в период войны (1915–1917) количество белка упало ниже 60 граммов, то есть не намного. Труднее всего было в революционный период (1918–1922), когда употребление белка резко сократилось до 40 граммов .

Возвращаемся к очерку Бориса Зайцева, который блестяще расставил арбатские (московские!) знаки того времени:

«И все больше лазаретов — знак кровавого креста над ними, знак печалимилости — и чаще попадаются их вывески в укромных переулках вкруг Арбата. Старые хоромы, гнезда дворянские, видевшие Герценов и Хомяковых, наполняются людьми в халатах, с лицами серо-бледнеющими, и в повязках, и на костылях. Серый суп, смутность, дрема, бледная тень жизни бедной!. .

Хочется ль чего? Нет. Жалко ли чего? Нет, тоже нет — и все как было и как будет — тихий затон в буре страшной .

АРБАТ, 9

Буря же бурлит. Яростны люди, свирепы пушки, пули бессчетны и бессчетна смерть, в поле реющая — и в лесах, горах, ущельях и окопах. Волна мрака накопилась, облака и тучи, и гремит, гремит бессмысленный Дракон, и пожирает, и других зовет; калек, усталых и полуживых, на родину, посмеиваясь, направляет. И идут полки вниз по Арбату, на Дорогомилово, а возвращаются в вагонах санитарных по трамвайной линии из-за реки» .

И еще об Арбате и России, о русском солдате:

«Сердобольные же хлопочут дамы, посещают, навещают, развлекают, музицируют и умиляются на “мощь героя серого”. Серый же герой еще покорен .

Все еще вытягивается и козыряет, и безмолвно умирает на полях далеких, неизвестно за кого и за что. Но еще крестится на углу Серебряного на древний образ Николая Чудотворца, глядит еще почтительно на две иконы, что под тротуаром, — святитель Николай, спасающий матроса и освобождающий пленного в темнице. Слушает еще и всенощные, и обедни на полях Галиции, и в Польше, и под Ригой .

Но клонится к закату, внутренне склоняется, сгнивая, старое. И бесподдержно, и вдруг, бесповоротно, расползается сам трон, и нету больше древних генералов, губернаторов и полицеймейстеров, и гимна, и сурового орла монархии» .

Зайцев очень точно заметил, что профессора, экономисты из арбатских переулков, получившие портфели министерские, гласные свободной Думы из домовладельцев и врачей еще надеялись на что-то, надеялись управиться с героями в шинелях серых, воевать до одоления врага. Лишь более прозорливые, из богатых, денежки пересчитав, проверив, утекают, кто в Японию, а кто на Запад .

«И вовремя, и вовремя! Ведь надоело словопрение, шатание, незнание .

И надоело жить в окопах, видеть смерть и ждать ее, и надоело зрелище богатых рядом с бедными, и так отлично прекратить все это, отобрать, что можно, поделить, с кем нужно, и, на белый свет провозгласивши братство всех трудящихся, из ничего стать всем. И вал растет, буря идет. Поделена земля и допылали те усадьбы, что нетронуты двенадцать лет назад. Разведен скот, диваны вытащены, зеркала побиты и повырублены кое-где сады .

Библиотеки отпылали, сколько надо — в пламени ль пожаров, в мирных ли цигарках. И ты идешь домой, серый герой, трудно ведь на войне сидеть, когда в Рязанской, Тульской и Тамбовской, дома, добро делят. Ну-ка, господин буржуй, иди, кому угодно, под шрапнели, в мерзлые окопы, в вонь, ко вшам, на смерть! И облепились уже вагоны воинами без щитов, пустеет дикое и горестное поле бранное. Но вряд ли надоело драться. Драться, да не там, не так» .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО Ах, как это блистательно сказано! Стоит целых книг, исторических трудов!

Наверное, никто лучше Бориса Зайцева не передал сущность и аромат арбатских, точнее, всероссийских событий, отзеркаленных в Арбате предвоенной и военной, предреволюционной поры .

«ФИЛОСОФЫ» МИХАИЛА НЕСТЕРОВА

П очему я решил отдельно рассказать об этой картине? Как и «Московский дворик» Поленова, который передает атмосферу патриархального Арбата, картина Михаила Нестерова «Философы»

(1917) является знаково-созвучной с предреволюционным духовным Арбатом. А еще важно, что художник изобразил людей умственного труда, действительно живших духовными проблемами. Творчество Нестерова связано с Киевом, он вместе с Виктором Васнецовым расписывал в этом удивительном городе Владимирский собор. Но в 1910 году художник окончательно переехал в Москву, а с 1920 года и до самой смерти в 1942-м был арбатцем, жил в доме № 43 на Сивцевом Вражке .

Никогда до Михаила Нестерова и никогда после него русская живопись не знала такого конкретного и вместе с тем обобщенного решения темы, которую художник определил названием картины — «Философы». Полотно было написано, как говорил Нестеров, «одним духом», без эскизов и этюдов. Он остался доволен картиной, более того, считал «Философов» одной из лучших своих работ.. .

На фоне великолепного лесного пейзажа (может, одного из лучших у Нестерова) в предвечерней прогулке идут двое мужчин, углубленных в беседу, точнее в ту сосредоточенность, которая из их беседы проистекает. В отличие от полного покоя, разлитого в природе, люди мысленно напряжены, духовно встревожены .

Проявляется это по-разному. Тот, кто ближе к зрителю, одетый в летний подрясник и черную скуфейку, затаил в себе тайну неизбывной умственной жажды. Как писали искусствоведы, он склонил голову, но не мысль, не волю к мышлению. Выразительное лицо его спутника — он без шляпы, в обычной пиджачной паре, пальто, накинутом на плечи, — выдает личность эмоциональную, преданную неутомимому познанию Божьего мира, человека, религии.. .

АРБАТ, 9

В этом двойном портрете прекрасно сочетаются поразительная точность в изображении различных по характеру, темпераменту людей и, вместе с тем, их единство в общем душевном состоянии. Если вообще можно передать мучительный поиск истины, то Нестеров сделал это. Философы олицетворяют умственное творчество, которое известный русский философ Николай Бердяев трактовал как «потрясение и подъем всего человеческого естества, направленного к другой, высшей жизни, к новому бытию» .

В советское время имена героев картины «Философы» предпочитали не называть, их труды стали публиковать в России только в 90-х годах прошлого века. На картине Нестерова изображены известные русские мыслители-богословы: Сергей Булгаков18 и Павел Флоренский... Как отметил через четверть века Сергей Булгаков, это был не только портрет двух друзей, но и духовное видение эпохи .

Именно на Старом Арбате всегда было много доморощенных и профессиональных философов, страдавших мыслями о судьбе России, тем более в предреволюционные годы. Как писал Николай Бердяев, тогдашние пророчества о приближении конца света, скорее, реально означали приближение конца старой, императорской России. Бердяев, кстати, тоже жил с осени 1915 года, до высылки из России в 1922 году, на Арбате. С трудом отыскал его в адресной книге «Вся Москва» за 1917 год. Там полновесно числился некий Аркадий Бердяев — врач военного госпиталя, живший на Новой Басманной, 28. Показалось, единственный на всю Москву с этой фамилией! Но ниже петитом: «Н. А. Большой Власьевский 14. Тел. 446–76». Николай Александрович Бердяев! Такая запись инициалами в адресной книге встречалась крайне редко. Мол, кому надо — тот знал. И телефон… Трудно было подобрать лучшее место для великого религиозного философа — в ареале арбатских церквей. Через два дома по Большому Власьевскому переулку на углу с Гагаринским стояла церковь священномученика Власия, а немного дальше — через Гагаринский и Пречистенский переулки — церковь Успения Пресвятой Богородицы на Могильцах. Борис Зайцев вспоминал: «Из тех двух комнат, что снимаем мы на Сивцевом Вражке в большой квартире сестры моей жены, виден через забор дворик дома Бердяева, а жил некогда тут Герцен — все это недалеко от Арбата, места Москвы дворянсколитературно-художественной» .

Здесь у Бердяева, который организовал в своей квартире «Вольную Академию духовной культуры», бывали многие светлые умы. Скажем, даже в воспоминаниях Владислава Ходасевича зафиксировано: «В тот вечер, когда в Москве получилось по телефону известие об убийстве Распутина (произошло 17 декабря 1916 года. — В. М.), Гершензон (Михаил Гершензон — литературовед, историк,

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

философ. — В. М.) повел меня к Н. А. Бердяеву. Там обсуждались события .

Там, после долгой разлуки, я впервые увидел Белого». У Бердяева бывал и поэт Вячеслав Иванов, живший в 1918 году недалеко, в Большом Афанасьевском переулке, который считал, что революция в России протекает внерелигиозно, а целостное самоопределение народное не может быть внерелигиозным: «Итак, революция не выражает доныне целостного народного самоопределения» .

–  –  –

Бердяев, отмечая Вячеслава Иванова как, может быть, самого культурного и изысканного писателя России, религиозного философа, писал, что он не любил обострений, разоблачений и разделений: «Такие люди остаются малопонятными для нашей эпохи, когда все должно быть обострено, разоблачено и разделено». Кстати, цитированные выше строки поэта не вошли в его четырехтомное собрание сочинений .

Бердяев родился в Киеве, учился в Киевском кадетском корпусе и Киевском университете. В разных местах его автобиографического «Самопознания» можно прочитать: «Отец был кавалергардский офицером, но рано ушел в отставку, поселился в своем имении Обухове на берегу Днепра... В детстве и юности я знал мир феодально-аристократический высшего стиля... Мои родители дружили с киевским генерал-губернатором, и меня в детстве водили в генерал-губернаторскую церковь... Осенью мы постоянно жили с матерью в Белой Церкви... Лето мы проводили в течение нескольких лет... в Харьковской губернии... Я воспитывался в военном учебном заведении, в Киевском кадетском корпусе...»

С исторической дистанции «Философы» воспринимаются почти мистически. Картина была написана весной 1917 года, когда Грушевский уже возглавлял Центральную Раду в Киеве, и незадолго до ленинского заявления о

АРБАТ, 9

том, что «большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки». Философские поиски, запечатленные Нестеровым, кажется, отодвигались тогда на второй план грядущей революцией и гражданской войной.. .

Два богослова, изображенные художником, кажется, не вписывались в реальное время. Да и Бердяев признавался, что находился в «полном разрыве со своей эпохой». Мог ли Ленин с его теорией социалистической революции всерьез воспринимать слова Флоренского о том, что какие бы теории ни создавали, практически мы непременно мыслим, что произнесение Имени Божия есть живое вхождение в Именуемого. Вождь большевиков уже много лет резко критиковал Сергея Булгакова, который начинал с увлечения марксизмом, развенчивал его вместе с Николаем Бердяевым и Семеном Франком как либерального ренегата и идейного вождя кадетов.. .

После победы революции большевики не стали тратить времени на споры с инакомыслящими философами, а выслали их из России на так называемом «философском пароходе». Среди прочих на нем отплыли Бердяев, Ильин, Франк... Флоренский остался в России. Он был арестован и расстрелян в возрасте 55-ти лет в Соловецком лагере в декабре 1937 года .

Как-то неожиданно пророчески и многозначаще звучит его философская максима из «Итогов» (1922): «И вот, в итоге, я, человек, скажем, 40-х годов двадцатого века (не дожил! — В. М.), не беру на себя обузы входить в ваши нетрудовые контроверзы, делать какие-то выборы и усовершенствования .

Может быть, ваши построения по-своему и великолепны, как был великолепен в свое время и этикет при дворе Короля Солнца. Но что мне до того…»

Высланный за границу в конце 1922 года, Булгаков умер своей смертью в Париже в 1944 году в 73-летнем возрасте. Такие разные судьбы. Чудом узнав через несколько лет о смерти Павла Флоренского на Соловках, Сергей

Булгаков писал о нем в 1943 году:

«Из всех современников, которых мне суждено было встретить за мою долгую жизнь, он есть величайший, и величайшим является преступление поднявших на него руку, обрекших его хуже чем на казнь, но на долголетнее мучительное изгнание и медленное умирание… Мне суждено здесь, в чужой земле, ныне свидетельствовать перед не знавшими его о величии и красоте его духовного образа» .

Теперь люди мало прислушиваются к известным и современным философам. Все же напомню спасительную сентенцию Сергея Булгакова, сформулированную незадолго до 1917 года: «Историческое время оплотнилось, и темп событий становится все стремительнее. Не по внешним знамениям, но по звездам, восходящим на небе духовном, внутренним зрением нужно ориентироваться в этой сгущающейся тьме, прорезаемой зловещими молниями» .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

«МЕЖДУ ДВУМЯ ЦЕРКВЯМИ»

О сенью 1916 года в конце Арбатской улицы, недалеко от Смоленского рынка, в доме № 55 снял квартиру политический ссыльный Михаил Грушевский, недавно переведенный из Казани в Москву. Полицейские документы свидетельствуют, что он жил на Арбате, 55 с 13 (26) сентября 1916 года. В первый же день Грушевский писал Сергею

Ефремову:

«Ставлю в известность Вас, Достопочтенный Сергей Александрович, что я основался в Москве Арбат 55 кв. 8 (угол Денежного). Очень было трудно и дорого переезжать... » Позже в письме к Михаилу Могилянскому Грушевский еще точнее указал адрес: «Арбат 55, вход с Арбата, кв. 8, 3-ий этаж...» (выделено мною. — В. М.) .

Грушевский точно зафиксировал духовное расположение дома, «на углу “Денежного переулка”, между двумя церквями...». О каких храмах идет речь?

Ближе всех была церковь Живоначальной Троицы на Арбате, находившаяся на пересечении Арбата и Денежного переулка, то есть совсем рядом с домом № 55.

В книге Ивана Кондратьева «Седая старина Москвы», известной короткими справками о московских храмах, читаем:

«Троица, что на Арбате. У Смоленского рынка. Первоначально построена в 1650 году (в современном энциклопедическом справочнике о московских храмах приводится другой год — 1741. — В. М.) стрельцами с приделами Тихвинской Божьей Матери и Св. Николая Чудотворца. Потом, когда церковь обветшала, то по указу императрицы Анны Ивановны в мае 1739 года начала перестраиваться и по окончании освящена 23 августа 1741 года тверским епископом Митрофаном» .

Трапезная храма была освящена в 1750 году. Серединой XVIII века датируются также колокольня и ограда с прекрасной кованой решеткой .

В 1812 году церковь сильно пострадала — французы устроили в ней конюшню. Восстановление длилось до 1818 года, пока не заменили главный иконостас. В 1831 году церковь была приходской для молодоженов Александра и Натальи Пушкиных, живших на Арбате .

Андрей Белый исповедально признавался в повести «Котик Летаев»:

«Мне дорога жизни протянута: через печную трубу, коридор, через строй наших комнат — в Троице-Арбатскую Церковь, где наш староста, Светославский, обходит с тарелочкой…»

АРБАТ, 9

О храме тепло написал и в «Старом Арбате»:

«Тут и Троице-Арбатская церковь, с церковным двором, даже садиком, вытянутым дорожкою в Денежный; там — и ворота; в воротах — крылатый Спаситель; колодезь и домики; домик дьячковский, поповский и дьяконский…»

Сергей Соловьев также вспоминал:

«Церковный двор… был целым поселком. Дом батюшки с мезонином был окружeн тенистым садом… Кругом храма был большой сад…» Очень хочется дополнить, что возле церкви росла березовая рощица… Соловьев подробно писал о службе в церкви Святой Троицы .

«По Богородичным праздникам служили в серебряных ризах с розами и зелеными листьями… По воскресеньям служили в золотых, несколько поношенных ризах. На Рождество — в светло-золотых, сиявших на солнце; на Николин день — в темно-золотых, отливавших апельсинным цветом. В канун Рождества надевали серебряные ризы, блестевшие, как снег, и сверкавшие голубыми искрами; в Крещение — литые серебряные ризы, сиявшие, как зеркало; в царские дни — красные бархатные; в праздники Креста — синие, в воскресенье Великого поста — зеленые…»

Я меж Остоженкою и Арбатом вырос .

И помню в смутном, детском полусне Приходский храм и полный певчих клирос .

Иконостас, сияющий в огне .

Во время проживания Грушевского в Москве настоятелем церкви Живоначальной Троицы на Арбате был протоиерей, кандидат богословия (до того — священник церкви) Николай Липеровский (Арбат, 57), священником — кандидат богословия Николай Романовский, диаконом — Григорий Марков, а церковным старостой — Иван Меркулов (все — Арбат, 57) .

Вторая церковь — Николы в Плотниках — находилась непосредственно на Арбате, по той же нечетной стороне улицы, в сотне шагов от дома Грушевского. Кондратьев писал, что деревянная церковь на этом месте стояла с начала XVI века. В других источниках говорится, что предыдущий храм известен с 1625 года, не раз горел. Каменная церковь Николая Чудотворца построена в 1670 году. В 1771 году возведена новая трехъярусная колокольня. В 1812 году церковь была полностью разграблена французами, но быстро восстановила деятельность, в 1853 году перестроена ее трапезная. В конце XIX века церковь Николы в Плотниках обновили (снесена в 1932 году) .

О названии Кондратьев писал:

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

«Относительно названия “в Плотниках” есть два предположения .

Первое: здесь, между улицами Никитской и Арбатской, жили царские плотники. Второе: здесь при Иване ІІІ были поселены новгородские жители Плотницкого конца или слободы. Последнее предположение достовернее, так как подтверждается некоторыми историческими данными» .

Впрочем, ясно, что название церкви Святого Николая — «в Плотниках» — произошло от профессии (плотники)19 .

Хотя на первый взгляд кажется, что упоминание двух церквей, между которыми находился дом № 55, сделано Грушевским мимоходом, в действительности он с детства запоминал святые места. В частности, в «Воспоминаниях»

описывал в подробностях «новый городской собор» в Ставрополе: «Собор был построен солидно, не жалея средств. Колокольня была высокая и довольно хорошая, хотя в другом стиле, нежели собор». Но самое главное то, что Грушевский сразу почувствовал Арбат с его неповторимой духовной аурой .

Напомню, что российские писатели показали особую притягательность арбатских церквей для гостей Москвы и жителей других районов города. Михаил Салтыков-Щедрин писал о первой половине ХІХ столетия, что «модными церквами в то время считались: Старое Вознесенье, Никола Явленый и Успенье-на-Могильцах».

Все — арбатские! В бунинском рассказе «Казимир Станиславович» (1916) обедневший дворянин из Киева, который давно спился и погубил свою жизнь, весной приезжает в Москву, чтобы в любимом городе свести счеты с жизнью, и идет в старинную церковь на Молчановке:

«За церковной оградой мелкой зеленью зеленело развесистое дерево… трещало воробьями, воздух был мягок, — совсем, совсем летний, даже пылью пахло по-летнему, — и нежно золотилось вдали за домами небо над закатом .

И чувствовалось, что в мире есть где-то радость, молодость, счастье» .

Казимир Станиславович еще долго скитался по арбатским переулкам и… не стал губить свою жизнь .

В опубликованном рассказе Бунин поселил своего героя в гостинице «Версаль». Но, замысливая этот рассказ, писатель собирался поселить его на Арбате, в «Столице»! То есть напротив дома № 9… К этому писателя, наверное, подтолкнул и рассказ Ивана Белоусова о некоем оригинальном жильце меблированных комнат на Арбате. Белоусов утверждал, что после его рассказа писатель «взял некоторые черты его для своего рассказа “Казимир Станиславович”» .

28 июля 1914 года Бунин пометил в дневнике:

«Написать рассказ “Неизвестный”. — “Неизвестный выехал из Киева 18 марта в 1 ч. 55 дня…” Остановился в Москве в “Столице”. На другой день совсем тепло, лето. В 5 ч. ушел на свадьбу своей дочери в маленькую

АРБАТ, 9

церковь на Молчановке. (Ни она и никто в церкви не знал, что он ее отец и что он тут.)» .

Как видим, гостиницу Бунин поменял, а церковь оставил арбатскую… Писатель очень чтил московские храмы. Если посмотреть его дневник за первые четыре дня 1915 года, то станет ясно, что 31 декабря Бунин побывал в соборах Кремля: «Долго сидели в Благовещенском соборе. Изумительно хорошо. Слушали часть всенощной в Аргангельском. Заехали в Зачатьевский монастырь… В 12 ночи поехали в Успенский собор…» 1 января Бунин посетил Новодевичий монастырь, 3 января — Троице-Сергиеву Лавру, а 4 января «были в Скиту у Черниговской Божьей матери» .

В Москве тогда было около 400 храмов, соборов и монастырей. Однако не везде можно было поселиться, как и в случае с Бердяевым, именно «между двумя церквями» .

Самым любимым святым на Арбате был Николай Чудотворец: на относительно небольшом уличном пространстве находились церкви Николы на Песках, Николы в Плотниках, Николы Явленного и еще несколько приделов освящены в его память в разных церквях. Всего в Москве насчитывалось около 30 храмов и 130 приделов святого Николая Чудотворца, но никакая другая московская улица не имела столько церквей, возведенных непосредственно в честь святителя Николая. Как известно, он считался покровителем солдат, а мы уже знаем, что на Арбате в свое время располагались стрелецкие полки. Но, видимо, этого недостаточно для того, чтобы объяснить, почему на богатой, элитной московской улице так популярен был Святой Николай — покровитель бедных и обездоленных. Очевидно, и таких людей на Арбате было немало .

Как молитва по арбатцу звучали слова Бориса Зайцева из его великолепного очерка «Улица Св. Николая»:

«И Никола Милостивый, тихий и простой святитель, покровитель страждущих, друг бедных и заступник беззаступных, распростерший над твоею улицею три креста своих, три алтаря своих, благословит путь твой и в метель жизненную проведет» .

О церкви Николы Явленного мы уже знаем. Церковь Николы на Песках, построенная не позднее 1689 года (Кондратьев), находилась в нынешнем Николопесковском переулке. Снесена в 1932 года, на ее месте был построен шестиэтажный дом .

Борис Зайцев определял Арбат, как улицу, идущую от Николы Плотника до Николы на Песках и далее до Николы Явленного: «Средь горечи ее, стонов отчаяния, средь крови, крика, низости, среди порывов, деятельности, силы и ничтожества, среди всех образов и человека и животного —

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

всегда, в субботний день перед вечером, в воскресный — утром, гудят спокойные и важные колокола Троих Никол, вливаясь в сорок сороков церквей Москвы… И будто бы Никола сам, помощник страждущим, ближе сошел в жизнь страшную» .

Между прочим, Михаил Грушевский особенно чтил Святого Николая .

В упомянутом уже дневнике молодого исследователя встречаем такую запись:

«Впереди всего благодарение Богу милосердному и святому Николаю...» Есть какая-то мистика в том, что в Москве Грушевский поселился именно на Миколиной улице, он видел все три церкви Святого Николая. Кто же мог тогда подумать, что жить им — известному украинцу и древним Святониколиным храмам оставалось одинаково — чуть более полутора десятилетий. По разным причинам, но решительно и однозначно их не приняла Советская власть.. .

В начале 30-х годов прошлого века со многими храмами произошло то самое страшное, что предсказал в арбатской квартире Бунин:

«Я… смотрел… на удивительное зелeное небо над Кремлем, на старое золото его древних куполов… Великие князья, терема, Спас-на-Бору, Архангельский собор — до чего все родное, кровное и только теперь как следует почувствованное, понятое! Взорвать? Всe может быть. Теперь всe возможно» .

Парадокс в том, что Бунин записал эти строки в то время, когда ходили слухи о минировании Кремля в связи с приходом немцев. Но вскоре наступила эпоха, говоря словами Анатолия Мариенгофа, «непросвещенного абсолютизма», и храм Христа Спасителя, многие другие церкви, в частности, те две, между которыми в 1916–1917 годах жил на Арбате Михаил Грушевский, были взорваны и снесены по другим — атеистическим, а точнее, варварским причинам .

Не могу не сказать здесь, хотя бы кратко, о Москве Первопрестольной, о московских храмах. Юный Пушкин писал о городе, выжженом пожаром во время Наполеона: «Где ты, краса Москвы стоглавой, Родимой прелесть стороны?» Тогда из 320 храмов (без учета монастырских и домовых) уцелело только 123, то есть сгорели и были уничтожены 38 процентов московских церквей (этот процент существенно выше, нежели среди домов и магазинов) .

Есть и другие данные: уцелело 237 храмов, но 137 из них были разрушены настолько, что их предлагали разобрать. Интересно, что уже в 1817 году в Москве действовало 246 церквей (кроме монастырских) .

В середине ХІХ века в городе насчитывалось около 400 храмов (для сравнения: в Петербурге в то время было 169 церквей, в Казани — 74, в Ярославле — 66, в Нижнем Новгороде — 52) и более 20 монастырей. Интересно, что это заприметил, как только познакомился с Москвой, и помнил АРБАТ, 9 всю жизнь Шевченко. Свидетельством является уже упоминавшаяся запись в дневнике 13 сентября 1857 года, когда поэт, возвращаясь из ссылки, увидел

Казань и вспомнил давно услышанную поговорку:

–  –  –

Сегодня поутру увидел я издали Казань, и давно слышанная поговорка сама собою вспомнилась и невольно проговорилась…» И дальше, в нескольких словах, касающихся Казани, Шевченко передал характерные черты Москвы, в первую очередь ее «белокаменность» и «первопрестольность», что узнавалось, прежде всего, по храмам и церковным колоколам .

Вспомним, как об этом писал Пушкин:

Перед ними Уж Белокаменной Москвы, Как жар, крестами золотыми Горят старинные главы .

Итак, образы «белокаменной Москвы» у Пушкина и Шевченко буквально совпадают. Золото сотен церковных куполов, которое поражало весь мир, стало главной образной характеристикой старинной Москвы — «Москва Златоглавая» .

Церковные колокола, о которых писал Шевченко, во всю силу звучат в стихотворении известной ему московской современницы — поэтессы графини Екатерины Ростопчиной:

–  –  –

Маркиз де Кюстин, посетивший Москву в 1839 году, восторженно писал:

«Огромное множество церковных глав, острых, как иглы, шпилей и причудливых башенок горело на солнце... Чтобы ясно представить себе все своеобразие открывшейся передо мной картины, надо напомнить, что православные церкви обязательно заканчиваются несколькими главами... Каждая глава увенчана крестом самой тонкой филигранной работы, а кресты, то позолоченные, то посеребренные, соединены не менее искусно сделанными цепями друг с другом. Постарайтесь вообразить картину, которую нельзя даже передать красками, а не то что нашим бедным языком!»

По данным историка Ивана Кондратьева, в конце ХІХ столетия в Москве насчитывалось 379 церквей: приходских — 239, домовых — 110, соборов — 9, монастырей мужских — 9, монастырей женских — 7. В этих церквях было 1060 престолов20 .

Норвежский писатель Кнут Гамсун, побывавший в Москве в 1898 году, с восторгом писал:

«В Москве около четырехсот пятидесяти церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух в этом городе с миллионным населением дрожит от множества звуков. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет зелеными, красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота, в соединении с ярким голубым цветом, бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал» .

Как прекрасно сказала Марина Цветаева:

У меня в Москве — купола горят, У меня в Москве — колокола звонят .

Москва вошла в историю как город сорока сороков (речь идет об объединении московских храмов). У Владимира Даля читаем, что в старину считали сороками: первый сорок, второй и т. д. (то есть 1 600). Впрочем, уже Даль предостерегал, что в действительности церквей «только около тысячи».

Горячий сторонник Тараса Шевченко, коренной москвич Иван Белоусов писал:

«В Москве, говорят, сорок сороков церквей, и это близко к истине» .

АРБАТ, 9

Действительно, если посчитать все церковные алтари с престолами, то цифра перевалила бы за сорок сороков. Известно, что в 1917 году в Москве насчитывалось 1620 престолов христианских вероисповеданий, а храмов —

848. В современной энциклопедии «Москва: все православные храмы и часовни» (2009) отмечается, что тогда церквей и монастырей «было в первопрестольном граде более восьмисот». В советской Москве в 1990 году насчитывался 171 действующий храм, а 263 были закрыты. Еще 433 — снесены .

В следующее десятилетие большинство закрытых церквей были переданы православной церкви .

Что касается сорока, как объединения храмов, то зачастую он насчитывал менее чем четыре десятка церквей. Впрочем, не всегда. Так, во второй половине XVII века в Москве, по некоторым данным, насчитывалось 943 церкви, объединенные в шесть сороков, то есть в одном сороке насчитывалось почти вчетверо больше церквей, чем должно быть. В документах, которые мне приходилось изучать, сорока насчитывали от 14 до 35 храмов. Они были разделены на староства и благочиния (отделения) .

В новейшую книгу «Храмы Москвы: энциклопедия шедевров православия» включены около 280 храмов, объединенных в 13 благочиний (в каждом благочинии — от 12 до 40 храмов). Еще — 10 соборов Московского Кремля и учреждений Московской патриархии и 12 монастырских храмов. То есть в московские шедевры православия сейчас включены три сотни храмов .

Словосочетание «сорок сороков» прочно вошло как в церковный обиход, так и в светскую жизнь.

Как тут опять не вспомнить Марину Цветаеву:

–  –  –

Храмы чрезвычайно много значили в духовной жизни Москвы. Валерий

Брюсов особенно поэтично передал многовековую преемственность московской архитектуры, в которой организующую, доминантную роль играли московские храмы:

–  –  –

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО ТАЙНЫ ДОМА № 55 Н ачнем с того, что Грушевский считал хозяйкой квартиры, которую он снял в № 55, госпожу Матильду Дубинскую, «служившую раньше по школьному делу» .

Действительно, в справочнике «Вся Москва»

за 1908 год находим информацию: «Дубинская Матильда Исидоровна. Большой Трубецкой, Божединовский, дом Давыдова. Учебное заведение ІІІ разряда». Однако «Вся Москва» времени проживания в доме Грушевского вообще не упоминает Дубинскую и тем более некую Холмогорову: «С ней проживала ее школьная подруга Холмогорова, дочь какого-то предводителя дворянства, сидевшая в тюрьме как политическая…» Скорее всего, Дубинская сама снимала квартиру в доме и, нуждаясь в деньгах, часть ее уступала семье Грушевского .

Михаил Сергеевич достаточно подробно описал их проживание в контексте военного лихолетья:

«Это были две комнаты... на втором этаже (“3 этаж”) углового каменного дома на углу “Денежного переулка”, между двумя церквями, выходившие фронтонами на Арбат, одну из крупных московских артерий, которая связывала центр и железнодорожные станции восточных и северных железных дорог с вокзалом Брянским. Огромное движение царило на ней — трамвайное, конное и автомобильное, неустанное движение войск, которых отправляли на фронт, и транспорты раненых и инвалидов, которых привозили с фронта (выделено мною. — В. М.). Перед нами, жертвами войны, интернированными, исключенными из общественного оборота, разворачивалась здесь... руинная работа военного Молоха, которая день за днем точила нашу тюрьму, российскую тюрьму народов.. .

С узенького коридорчика дверь вела в просторный кабинет с двумя окнами, из него дверь в другую комнату, которая не имела отдельного выхода в коридор, я жил в кабинете, который служил заодно нашей столовой, Мария Сильвестровна с Кулюней (жена и дочь Грушевского. — В. М.) в другой комнате...»

Вспоминая о доме № 55, Грушевский писал:

«Лифта в доме не было, и стремительные лестницы старого фасона (первой половины XIX века, не старше) казались довольно ощутимыми, когда приходилось подняться и спуститься раз 10 в день, не имея поддержки» .

Эти лестницы постарели еще почти на сто лет, но до сих пор сохранились .

О времени их появления Грушевский в точку не попал, но не намного. Дом с

АРБАТ, 9

парадной лестницей был построен в 70-х годах XIX века по проекту московского архитектора М. А. Арсеньева на основе городской усадьбы XVIII– XIX веков. Из архивных документов узнаем, что с 1796 года участок на углу, повернутый к Денежному переулку, принадлежал купцам, братьям Гавриилу и Данилу Дубровиным. Тогда здесь стоял каменный двухэтажный дом, который чудесным образом мало пострадал в пожаре 1812 года и находился во владении семьи Дубровиных до 1866 года В 1876 году новая владелица Мария Ивановна Хромова обратилась к архитектору Арсеньеву с идеей капитальной реконструкции усадьбы. Был возведен еще один — третий этаж над домом, выходившим на Арбат, а со стороны Денежного переулка его продлили трехэтажной пристройкой. Угол дома был украшен восьмигранной башенкой с куполообразной кровлей (все это видно на фотографии, помещенной в книге). Главный вход сделали со стороны Арбата. Кроме упомянутой парадной лестницы на втором и третьем этажах21 в доме были еще и другие — черные лестницы, выходившие во внутренний двор. Вскоре после окончания строительных работ в квартиру третьего этажа въехал профессор Московского университета Николай Бугаев с молодой женой. Как мы уже знаем, здесь у них родился сын Борис (Андрей Белый) — подлинное «дитя Арбата» .

Прошло некоторое время, и Мария Хромова продала дом почетному гражданину, купцу 1-й гильдии Николаю Ивановичу Рахманову, которого вспоминал Андрей Белый в своих мемуарах. Действительно, в «Адрес-календаре г. Москвы» за 1888 год владение № 430/424, в котором находился дом, принадлежало именно Рахманову. «Справочная книга о купцах» за 1884 год свидетельствует, что Рахманов был купцом с 1855 года. Он также стал почетным гражданином, как явствует из «Справочной книги о купцах»

за 1887 год. По документам Центрального исторического архива Москвы в 1895 году указанное владение также числилось за купцом. Примерно об этом времени Белый писал, что Рахманов имел собственный дом и... ученую степень: «в науку уйдя дом забросил». Странный факт, и я не нашел ему подтверждения, хотя Белый оставил подсказки, связав Рахманова с профессором Московского университета, геофизиком Эрнстом Лейсом. Об ученой деятельности домовладельца не ведают и научные сотрудники Мемориальной квартиры Андрея Белого .

В конце XIX века дом Рахманова имел полицейский № 65 по улице Арбат и № 40 по Денежному переулку, а принадлежал ко второму участку Пречистенской полицейской части. Следующим владельцем была жена почетного гражданина Ольга Григорьевна Богданова, которая приобрела дом в ноябре 1901 года .

При Богдановой с номерами дома произошли определенные трансформации .

На рубеже веков и по улице Арбат, и по Денежному переулку дом уже числился

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

под № 40. В начале 1914 года — еще одно изменение: отныне дом имел полицейский № 32 по Денежному переулку, а по улице Арбат — № 55, что было зафиксировано в адресном справочнике «Вся Москва» за 1914 год. Именно эти номера фигурируют и в архивных документах о пребывании Грушевского в Москве: все полицейские документы называют № 32 по Денежному переулку, а письма Грушевскому приходили на № 55 по улице Арбат .

С пребыванием Грушевского на Арбате связана интересная и практически неизвестная история. Речь идет о том, что приблизительно 10 ноября 1916 года в дом № 55 к украинскому историку приходил… Максим Горький. Об этом не знали даже горьковеды, с которыми я общался в Архиве А. М. Горького в Институте мировой литературы им. А. М. Горького РАН .

Впрочем, обо всем по порядку. Вскоре после того, как Михаил Грушевский поселился на Арбате — 17 сентября по старому стилю — ему исполнилось 50 лет, что было широко отмечено московскими украинцами. Возможно, что визит Горького в какой-то мере был данью юбилею. Но не это главное.

Приезду Горького в Москву и его встрече с Грушевским предшествовало письмо последнего к писателю от 8 октября 1916 года:

«Чрезвычайно рад буду увидеть Вас, Алексей Максимович, и чтобы какнибудь это удовольствие не обошло меня, попрошу известить заранее. Телефона у меня в квартире, конечно, нет, а говорить в домовой конторе, точнее в дворницкой, неприятно22. Если неудобно будет мне дать знать письмом, то скажите по телефону 2–01–04, где мои соседи неподалеку23. И если Вы скажете, что говорит Горький, то они перенесут мне то, что Вы скажете...»

Грушевский писал, что «в письмах, которыми мы обменялись с ним (Горьким. — В. М.), он очень симпатично обозначил свою позицию к украинству… таким образом… встреча наша была действительно приятельская»24 .

Грушевский сделал оригинальную и доброжелательную зарисовку своего знаменитого гостя:

«Он делал очень приятное впечатление и своей монументальной, искренне плебейской, но безупречно культивированной фигурой, и своим свободным, не изысканным обращением, и словом человека, богатого содержанием, много жившего, видевшего и думавшего25. Он высказал несколько своих наблюдений за украинским народом, вынесенных из прежней жизни на Полтавщине, где он даже занимался составлением аматорской украинской труппы. С большим признанием говорил о культуре и гуманном социальном нраве украинского крестьянства, его неспешном, но выдающемся трудолюбии. Высоко ставил украинскую культурность... Очень интересовался участием украинской интеллигенции в объединении оппозиционных, демократических сил, это его в то время волновало. Он задумывал большую ежедневную газету в Петербурге в широ

<

АРБАТ, 9

ких размерах с собственной типографией (газета “Луч” в связи с революционными событиями в свет не вышла). В газете должен быть украинский отдел, на его заведующего в Петербурге намечали Славинского26; Саликовского27 хотели взять на “выпускающего редактора”, как хорошего газетного техника28. Других московских украинцев Горький хотел привлечь как сотрудников» .

Бесспорно, что встреча Грушевского и Горького запомнилась обоим надолго. В Архиве А. М.

Горького хранится тому подтверждение — письмо Грушевского к писателю от 26 января 1926 года из Киева, которое привожу полностью:

«Глубокоуважаемый Алексей Максимович!

Проф. И. А. Кухаренко29, мой товарищ по Академии, рассказывал, что видел Вас в добром здоровьи, и Вы вспоминали обо мне. Мы об Вас — всею семьею — часто вспоминали за эти годы, и я не раз порывался Вам написать, но то адреса точного не было, то не уверен был, что письмо мое Вас еще на нем захватит. Говорил Кухаренко, что Вы собираетесь возвращаться (из Италии, где Горький жил, он окончательно вернулся в Москву в 1933 году. — В. М.). Тогда надеюсь Вас и повидать. Я жил в последнее время в окрестностях Вены и вернулся в Киев в 1924 году в марте. Работаю много, всласть, что называется .

Собираюсь весной в Москву; приятно было бы снова с Вами в ней встретиться .

Искренно Вам преданный М. Грушевский 26.1.1926» .

Не суждено было. Да и вообще встреча Грушевского и Горького — это не тот случай, когда два человека, познакомившись, не мыслят себя друг без друга или чувствуют постоянную потребность в общении, в сотрудничестве .

Однако можно предположить, что если бы жизнь Грушевского и Горького сложилась иначе, если бы их дороги еще раз счастливо пересеклись, они, наверное, могли бы найти общий язык в каком-нибудь творческом проекте, сойтись поближе. Они были практически ровесниками, и судьба отвела им одинаковый возраст на земле — 68 лет.. .

Среди вопросов, которые Горький и Грушевский обсудили, важнейшим является совместная подготовка научного сборника «Украина и Москва в их духовной жизни», о котором Горький писал Грушевскому еще в августе 1916 года:

«Засим прошу разрешения поделиться с Вами мыслью, которая, на мой взгляд, давно требует реализации… Я уверен, что необходимо написать кни

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

гу на тему: “Украина и Москва — в их духовной жизни” — исследование и выяснение тех различий, которые, несомненно, лежат в основе психики украинца и великоросса…Мне кажется, что, будучи хорошо разработанной, эта тема могла бы оказать очень положительное и, может быть, даже решающее влияние на процесс самопознания как для украинца, так равно и для московского читателя… Я горячо хотел бы знать Ваше мнение по этому вопросу, уважаемый Михаил Сергеевич, уверен, что под Вашей редакцией такая работа явилась бы образцовой. Вопрос в том, признаете ли Вы ее нужной? Мне кажется, что для политически безграмотного и социально неразвитого московскорусского общества, такая книга принесла бы не малую пользу. Примите во внимание, что и внутренние разногласия между Украиной, во многом воспитанной влиянием Запада, и Москвой, подчиненной византийско-татарским влияниям, никогда и никем не освещались .

С нетерпением жду Вашего ответа» .

Итак, Горький хотел нацелить сборник «Украина и Москва в их духовной жизни» против украинофобии и великодержавного русского шовинизма, раскрыв в нем на научном уровне, но в популярной форме, самобытность украинского народа и его право на свободное развитие своей культуры и языка. Этот замысел был очень близок Михаилу Грушевскому, и он немедленно откликнулся, написал ответ Максиму Горькому буквально через неделю .

К счастью, письмо сохранилось, и в данной ситуации лучше предоставить слово самому Грушевскому:

«Ваши соображения о желательности и даже необходимости “азбучной книги” по украинскому вопросу, которая дала бы “материал для суждений и вопросов” на эту тему в широких кругах, в толще общества, я нахожу совершенно верными — они попадают, несомненно, в одно из больных мест момента.. .

Ваши замечания относительно различий в психике и мировоззрения украинцев и великороссов, отражающихся в фольклоре, очень метки и верны и, несомненно, заслуживают развития. Но базировать слишком много на фольклоре, или только на нем, мне кажется, едва ли следует30... Я очень ценю, что именно Вы, Алексей Максимович, занялись украинским вопросом…»

Таким образом, Грушевский горячо поддержал идею Горького и согласился всеми силами способствовать ее реализации. Грушевский изложил свои первые соображения, коснувшись даже историографии проблемы. Кстати, он сформулировал саму проблему значительно шире, чем она потом осталась в названии, а именно: «Украина и Великороссия». Наверное, Михаил Сергеевич как раз в таком масштабе и воспринимал будущий сборник, ведь в

АРБАТ, 9

письмах к Сергею Ефремову неоднократно определял его суть так: «Украина и Московия». В итоге осталось первоначальное рабочее название «Украина и Москва в их духовной жизни» .

Получив ответ Грушевского, Горький тут же написал ему письмо, в котором были такие слова:

«Нам нужно учиться понимать себя и других, и хотя по натуре нашей мы не очень расположены к этому занятию, однако история начинает учить нас довольно сурово. Великой заслугой Вашей, Михаил Сергеевич, будет, если и Вы придете на помощь истории, поучающей нас» .

В свою очередь Грушевский настаивал на том, чтобы и Горький «дал свое имя» задуманному сборнику .

Приняв идею Горького к сердцу, Грушевский особо подчеркивал, что речь «о сборнике, проектированным Горьким еще с лета», шла во время их встреч:

«я дважды имел с ним беседу — не закончил по причине болезни моей дочери, но в главном дело вырисовывается ясно» .

Сразу подтвердил это в письме к Ефремову системообразующей мыслью:

«Главное: Украина и Московия — различия и контрасты их духовной жизни, прежде всего в фольклоре, также в быту, праве, в общественной и исторической жизни, литературе. Кто бы написал об оригинальности и ценности украинского театра? О праве (обычное и остатки обязывающего права Гетманщины в губерниях Черниговской и Полтавской)? Желательно, чтобы писалось живо, интересно, а не просто информационно» .

Вместе с тем Грушевский продолжал советоваться с Горьким о плане и содержании будущего сборника.

27 ноября писал ему в Петроград:

«Очень я жалею, что у меня не оказалось случая повидаться с Вами, Алексей Максимович, перед Вашим выездом. Болезнь дочери и чрезвычайно затруднительные условия моей здешней жизни лишили меня этой возможности. Хотелось еще лично выяснить некоторые подробности сборника, прежде чем закрепить его программу. Теперь попробую это сделать хоть письменно .

Прилагаю набросок того, о чем мы с Вами говорили, и прошу смотреть на него лишь как [на] набросок — вычеркивать, дополнять, изменять: чем более внесете Вы в него своего, тем ценнее для меня он будет; с чем я не соглашусь, то позвольте и мне потом изменить .

Кое с кем я уже списался и получил принципиальное согласие (С. А. Ефремова для статьи о новой литературе, Н. П. Василенко по истории после 1654 г.). С другими спишусь после того, как получу этот проспект с Вашими исправлениями .

После 1/XII я надеюсь иметь больше времени и буду отдавать сборнику всю энергию — если меня не захватит какой-нибудь набор. Кстати, тех

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

нический вопрос: с возможными сотрудниками из петербургских украинцев войдете в переговоры Вы относительно сборника или поручите это нам, если это Вам затруднительно» .

Грушевский волновался по поводу перебоев в контактах с Горьким, организационных задержек, затягивания подготовки сборника или даже срыва его выхода в свет. Об этом, в частности, свидетельствует его краткое письмо от 21 декабря 1916 года, хранящееся в Архиве А. М.

Горького:

«Многоуважаемый Алексей Максимович!

Тому недели три с лишком послал я Вам письмо с проектом программы сборника и некоторыми вопросами по поводу его (речь идет об упомянутом уже нами письме от 27 ноября 1916 года. — В. М.). До сих пор от Вас нет отклика — думаю, не выехали ли Вы, потому что письмо не должно бы пропасть, послано было заказным — может быть, это настоящее письмо Вас достигнет удачнее, и Вы отыщете письмо с программой. Время все-таки уходит, и боязно, чтобы и этот сборник, как и первый — [сборник] украинской литературы, затянувшись, не упустил безвозвратно момента, когда появление было бы особенно ценно с общественной точки зрения. А до получения Ваших указаний относительно программы и прочего мы не решаемся окончательно заказывать статьи .

С лучшими пожеланиями М. Грушевский Арбат, 55» .

Последнее письмо Горькому из Москвы Грушевский начал писать 28 февраля 1916 года и закончил 6 марта. Грушевский сообщал, что получил от него письмо, беспокоился по поводу того, что потерялось его письмо к Горькому, написанное в 20-х числах января.

Михаил Сергеевич писал:

«…Я приветствую Ваш неизменный интерес к плану сборника “Москва и Украина”, обещание прислать к весне статьи для него и дать свое имя в качестве одного из редакторов…»

Задержав отправку уже упомянутого письма Горькому от 26 февраля, чтобы сориентироваться в быстро менявшейся ситуации, Грушевский послал его 6 марта 1917 года, всячески подчеркивая в специальной приписке важность подготовки сборника в исторически новых условиях:

«Я задержал отправку этого письма ввиду надвинувшихся событий. Теперь, 6 марта, возвращаюсь к нему, чтобы поставить вопрос, необходимый для выяснения дальнейшего — остаетесь ли и сейчас при своем прежнем, столь ценном и решающем данное предприятие, интересе к этому сборнику?

Нам он кажется нужным, нужно столковаться Великой и Малой России в

АРБАТ, 9

этот момент прочно и искренно, а чтобы столковаться, нужно прежде всего узнать друг друга .

Что Вы думаете об этом, глубокоуважаемый Алексей Максимович?

Ваш М. Г.» .

Исторические катаклизмы 1917 года не позволили довести дело со сборником до конца. Саликовский писал: «...Едва начата была организация предложенного М. Горьким издания, как разразилась революция и разбила все намеченные планы, требующие пристальной, спокойной, систематической работы от многих людей. Не вышла интересная книга... »

С того времени прошло почти сто лет, но замысел уникального научного сборника до сих пор не утратил своего значения, и следовало бы его реализовать в наше время .

Возвращаясь к дому № 55, отметим, что документы Центрального исторического архива Москвы дают возможность выяснить, кто жил в нем по состоянию на февраль 1914 года .

На первом этаже дома № 55 размещались: магазин белья Кузьмина и его квартира; магазин мануфактурных товаров Торгового дома «Ефимов и Волков»; склад товаров при магазине (он же — столовая для приказчиков), кухня приказчиков Ефимова31; квартиры господ Городецкого, Посниковой, Юденкова .

На втором этаже находились: квартиры господ Прибыль, Чигирь, Выгодчиковой, Кеслер, Манкаш, Соловьева .

На третьем этаже были расположены: квартиры господ Левенштейн, Димо, Тидебель, Стулова, Шевцова и Бугаева .

Среди перечисленных жильцов встречаются фамилии, известные нам из воспоминаний Андрея Белого: Выгодчиковы, Бугаевы, Соловьевы. Вообщето, с начала века и до 1914 года арендаторы квартир в доме почти не менялись, но в 1916–1917 годах картина поменялась. Скажем, в доме уже не жили Выгодчиковы, Бугаевы, Городецкие и другие. Среди новых интересных жильцов назовем Василия Богодурова — потомственного дворянина, доктора медицины, врача-акушера, заведующего 5-м городским родильным приютом; Виктора Глинского, работающего в окружном суде; Марину Кислову — учительницу .

В 1915 году в доме поселилась семья Елены Тидебель (по мужу Лубны-Герцык), жившая в нем семь десятилетий, вплоть до 1985 года, когда всех жильцов дома выселили, а дом заняло Министерство иностранных дел России .

Пересечение Белого и Грушевского на Арбате было сугубо виртуальным .

Они не знали друг друга, в их произведениях не найдешь взаимных упоминаний. Михаил Грушевский был далек от символизма и от деятелей Серебряного века. В свою очередь, то, что было для Грушевского смыслом жизни и гори

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

зонтом исторической науки, у Белого встречается только красивой метафорой в «Симфонии» (2-й драматический): «На горизонте румянилась туча: точно чубатый запорожец застыл в пляске с задранной к небу ногой». Впрочем, уверен, этот ускользающий образ понравился бы украинскому историку .

На мой взгляд, выразительные признаки общности российской и украинской духовности следует сегодня раскрывать не только в очевидных хрестоматийных сюжетах, но и в исторических реминисценциях, виртуальных переплетениях судеб, сопоставлениях украинских и российских интересов в изучении духовной жизни и т. д. Скажем, Андрей Белый исследовал поэтику Гоголя, об украинском и российском гении писал и Грушевский. К тому же он изучал творчество Льва Толстого, Чехова. Однако эти исследования неизвестны не только в России, но и в Украине. Их популяризация требует совместных усилий ученых обеих стран .

По крайней мере в октябре 2005 года мне довелось выступать на Международной научной конференции «Андрей Белый в изменяющемся мире» с докладом о… жизни Михаила Грушевского в доме № 55. В «Московской энциклопедии» опубликована моя статья о Михаиле Грушевском — жильце дома № 55 .

ВОЗЛЕ ДОМА № 55

Т еперь давайте своими глазами рассмотрим часть арбатской земли рядом с домом № 55 и арбатское пространство, которое мог охватить взглядом Грушевский из окна квартиры, которую он снимал. Такую возможность дают три малоизвестные фотографии, полученные в Музее архитектуры имени А. В. Щусева и помещенные в этой книге .

Рассмотрим сначала карточку, вышедшую в свет официально и в свое время широко продаваемую под названием «Москва. Общий вид от Смоленского рынка». Перед нами действительно великолепная панорама города, искусно сделанная в начале ХХ века. Снимок дает представление о том, как стремительно менялся внешний вид патриархальной Москвы. Закрывая горизонт, встают приметы нового времени — многоэтажные доходные дома .

Однако главными высотными доминантами остаются Кремль с кремлевскими соборами и храм Христа Спасителя. На первом плане Арбат, а в самом

АРБАТ, 9

центре этой величественной панорамы находится дом № 55, в котором родился и жил Андрей Белый .

Хорошо видна реклама лавки Староносова («по черному золото»), о которой писал Андрей Белый: «До Староносова длился Арбат…» Впрочем, у поэта Староносов с его лавкой был, скорее, символом Арбата, нежели реальным предпринимателем и владельцем торгового заведения. На самом деле Старый Арбат длился и дальше. На одной из фотографий сразу за лавкой Староносова видны магазин обоев М. Колесниковой и мясная лавка братьев Смирновых, а в самом конце улицы находилось предприятие И. Титова и К°, даже не упоминавшиеся Белым .

Теперь внимательно рассмотрим фотографию, на которой дом № 55 с характерной башенкой фактически открывает вид на Старый Арбат: «…У Денежного — дом Рахманова, белый, балконный, украшенный лепкой карнизов, приподнятый круглым подобием башенки, три этажа». В рахмановском доме издавна размещалась аптека32: «Дом каменный, серо-оливковый с “нашей аптекой” с цветными шарами, зеленым и розовым…» Через лупу можно увидеть вывеску у входа в дом с Арбата: «Зубной врач». Эта фотография сделана в конце ХIХ — начале ХХ века, однако, как и предыдущая, не позднее 1904 года, когда по Арбату уже ходил трамвай до Смоленского рынка. Пока по улице проложена конка33, действующая тут с 1880-х годов, и стоят деревянные столбы. О конке современник писал: «Надо заметить, что “конка” была средством сообщения куда более демократическим, чем теперешний трамвай и тем более автобус. В ней ездил преимущественно мелкий московский обыватель. Люди с положением, тем более московская аристократия, на конках не ездили. Правда и то, что этот способ передвижения был очень медленным. Первоначально проложена была почему-то только одна колея рельсов с разъездами, на которых встречались и разъезжались вагоны, идущие в противоположных направлениях. Иногда вагону приходилось очень долго стоять на разъезде в ожидании встречного. Вот почему конка, когда надо было спешить, была средством передвижения непригодным» (Богословский М. М. Москва в 1870–1890-х годах. — Московская старина. Воспоминания москвичей прошлого столетия. — М.: Правда, 1989. С. 399) .

Вот некоторые сценки, списанные мною у современника:

— То есть возмутительнее Арбатской конки — по всей Москве нет! — негодует какой-то старичок в золотых очках. — Деловому человеку — зарез здесь! Или имей полтора часа аванса.. .

У Арбатских ворот осада вагона новыми дамами, барышнями и старушками — говорят, что большинство пассажиров Арбатской линии были женщины. Перекрестный крик: «Дайте место! Да позвольте же пройти!..» Кон

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

дуктор надрывается: «Выход — на переднюю площадку! И что это за публика? Восьмой год кричу одно и то же — запомнить не могут... Нет местов!

Нету-у!.. На дышла, что ли, посадить мне вас?.. Кучер, пошел!..»

Слышно сзади: «Ай! ай!.. Разбойники этакие!..» Но вагон уже гудит, звенит, стонет и воет... Кажется, надо бы возмутиться, негодовать, хотя бы за оставшихся и потерпевших. Ничуть! Пассажирки с самодовольными, улыбающимися лицами, поплотнее усаживаются на местах, — взяли свое, одолели, а для других — хоть трава не расти!

Из окон уходящей конки смотрят они на тех, кто не успел пересесть:

«Вагон с оглушительным звоном пересекает Арбатскую линию; от Арбатских ворот спешит еще вагон, из которого выпрыгивают и опрометью несутся пересадочные пассажиры “к Калужским”… — Эй, звонок! Слышь-ка, — забеспокоился старичок, — попридержиська малость, — не видишь, народ мучается — бежит.. .

— А ты заплатишь за меня штраф, за задержку-то мою, — огрызается кондуктор. — Народу услужи, а сам с семьей на хлеб да на воду садись, — спасибо!.. Пошел! — крикнул он с сердцем кучеру и дернул звонок» .

…Взглянув на следующую фотографию, легко убедиться в том, что она сделана уже после появления на Арбате трамвая, и вдоль улицы были поставлены металлические столбы, к которым и крепились растяжки трамвайной электросети. Кстати, в Москве трамвай успешно вытеснял конку, хотя бельгийцы, владевшие несколькими линиями, упрекали Городскую думу в том, что она прокладывает трамвайные пути параллельно их коночным маршрутам и тем самым отбирает пассажиров. Для городских улиц привычной была картина: по рельсам неторопливо плетется конка, а за ней по тому же пути столь же медленно вынужден ползти трамвай. В обзорах городской жизни отмечалось, что такое соседство приводило к возникновению заторов .

По мнению знатоков, «самыми опасными местами трамвайного движения были Арбат и Лубянская площадь». Это и понятно, узкая улица напрягалась, когда проезжал трамвай… Впрочем, Арбат не принадлежал к самым оживленным московским улицам, таким как Тверская, Мясницкая, Волхонка, Сретенка, Большая Лубянка, Маросейка, Покровка, Смоленская и некоторые другие. К 1913 году на них сложилась довольно сложная автодорожная обстановка: трамваи, извозчики, автомобили (к тому времени их в Москве насчитывалось свыше тысячи!) запрудили мостовые. В поисках выхода из такой ситуации было запрещено ломовым извозчикам ездить по ним с 9 часов утра до 8 часов вечера в период с апреля по октябрь .

АРБАТ, 9

Переведем снова взгляд на начало прошлого века и увидим несколько неотъемлемых от Арбата романтических пролеток, которые описал Борис Зайцев и увековечил Андрей Белый:

–  –  –

Одна из пролеток стоит прямо у входа в дом Рахманова.

У того же Белого в «Котике Летаеве» есть детское воспоминание: «Кучер — с лазурной подушкой на голове: прирос толстым задом; вороные кони хрипят, жуют мыльные удила — с угла Арбата: ждут мамочку; это вижу я из окна…» Или вот:

«Выкинется, бывало, пролетка — из-за угла, невзначай; и уже несется она в глубину Арбата…» Впрочем, — к фотографии. На ней — еще одна пролетка и напротив первой. От дома № 55 по направлению к Смоленскому рынку по нечетной стороне находится магазин Воронцова и вход со стороны Арбата в церковь Живоначальной Троицы. Слева от нас по четной стороне — часть лавки Староносова и последние три буквы вывески на ней, далее несколько магазинов и описанный Андреем Белым дом Ивана Старицкого, генерала:

«Двухэтажный, оранжево-розовый, с кремом карнизных бордюров и с колониальным магазином “Выгодчиков” (после “Когтев”, а после него — “Шафоростов”)…» В сторону к Арбатской площади сразу за домом Рахманова виднеется особняк, в котором жил Александр Пушкин, а дальше... Впрочем, опять можно сказать знакомыми нам словами Белого: «Цветистая линия вдаль убегающих зданий, в один, два и три этажа…»

Но посмотрим на третью фотографию! Сразу за пушкинским домом уже возвышается стена нового дома — восьмиэтажного (!). Андрей Белый писал о нем: «Перед самой войной… встал дом — гигант, унижал Арбатский район, двухэтажный, облупленный, — восьмиэтажной своей вышиной…»

Следовательно, фотография рассказывает об Арбате в районе дома № 55 незадолго до революции 1917 года .

Присмотримся к ней. Хорошо видно, что улица была выложена булыжником, гладко отшлифованным ногами пешеходов, а еще видны трамвайный путь и сам трамвай. Кстати, он ходил по Арбату тридцать лет, пока не пустили троллейбус. Арбатские фонари не изменили свою форму по сравнению с началом века, однако их заменили новыми, на стройной, изящной ножке, что перекликалось с пикообразными металлическими столбами. Если посмотреть на современные стилизованные под старину фонари на Арбате, то можно легко убедиться, что они совсем не похожи на те, которые видим на фотографиях .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Видны некоторые магазины — продуктовые, гастрономические, кондитерские, винные и молочные, аптекарские и канцелярские товары, булочная Филиппова в доме № 9… На переднем плане слева по улице движется телега, доверху заполненная каким-то грузом. Чуть дальше стоит извозчик с экипажем на рессорах и мягким сиденьем, который ждет клиента, а сразу за ним — еще один, но развернутый в сторону Арбатских ворот. Через улицу справа — обычная тележка на двух колесах, очевидно, только что выгруженная, ручные шесты торчат вверх .

Привлекают внимание характерные типы нескольких женщин, одежду которых можно рассмотреть. Столетие назад мгновение остановилось и явилось к нам. Арбат живет своей жизнью. Таким он и встретил революцию 1917 года .

ЗЛОВЕЩАЯ АЛЛЕГОРИЯ

Х очу обратить внимание читателя на рассказ Андрея Белого о том, что на Арбате между Никольским (теперь — Плотников) и Денежным переулками «серый забор заграждал неприятные пустоши» — здесь в доме № 51 находилась камнетесная мастерская. Посередине уныло валялись могильные памятники, продававшиеся на Ваганьковское кладбище.

Это была аллегория! Впрочем, послушаем самого Белого:

«...Не понимали еще: это есть аллегория: в месте сем будет Арбату — капут; полагали: под памятниками тот уляжется, этот; и — только. Перед самой войной с места этого встал дом-гигант34, унижал Арбатский район, двухэтажный, облупленный, — восьмиэтажной своей вышиной, чтобы в дни Октября большевистскими первыми пулями в стекла приниженных “юнкерских” особняков — тарарахнуть35; единственный дом-большевик победил весь район; стало быть: и надгробные памятники назначались — Горшкову, Мишелю Комарову, маман Байдаковой, Зензиновым, Старицкому или — “старому Арбату”: всему!»

Чтобы представить себе арбатский район в то время, когда на его территории шли бои между юнкерами и большевиками, нужно прочитать два абзаца из романа Михаила Осоргина «Сивцев Вражек», где описывается, как университетский лаборант Вася Болтановский пытался с Бронной пройти в Московский университет на Моховую: «В девятом часу Вася вышел, метнул

<

АРБАТ, 9

ся к Никитским воротам, но стрельба заставила его повернуть обратно. Тогда он пошел в сторону Садовой и Скарятинским переулком пересек Большую Никитскую. На Поварской не было ни одного человека, и любопытство потянуло Васю пройтись до Бориса и Глеба, а то и до Арбатской площади. Но едва он подошел к устью Борисоглебского переулка, как дрогнул воздух от взрыва снаряда, сбившего часть купола на церкви... На Собачьей площадке было покойно, и хомяковский дом хмурился степенно и солидно. Теперь, в сущности, оставалась последняя попытка — пройти к университету Арбатом .

Дойдя до угла Арбата, Вася остановился и с любопытством стал смотреть налево, откуда доносились частые выстрелы. Попытаться?

Нужно было быть глубоко штатским и полным неведения лаборантом, чтобы покойно стоять и не замечать жужжания пуль. Никто Васи не остановил, и ему не могло прийти в голову, что в него стреляют вдоль улицы. Локтем, по студенческой привычке, прижимая книжки, он тихонько перешел Арбат .

Он не знал, что из-за опущенных занавесок в домах на него с удивлением и испугом глядели обыватели, а пуля в трех шагах от него расплющилась о булыжник мостовой. Нет, идти по Арбату все же жутко, да и пройдешь ли площадью; там близко Александровское училище, где уж, наверное, идет бой .

И притом — так привычно и просто обогнуть Николу в Плотниках и выйти на тихий и приютный Сивцев Вражек...»

Действительно, Александровское училище стало последним оплотом юнкеров в борьбе с большевиками, оно капитулировало после артиллерийского обстрела. Было блокировано красногвардейцами, а внутри находились юнкера, среди них — Сергей Эфрон — муж Марины Цветаевой. Позже в «Записках добровольца» он рассказывал, как его, переодетого в рабочий полушубок, красногвардеец выпустил из училища: «Секунда… и я на Арбатской площади» .

Слепые пули свистели над знакомыми уже староарбатскими улицами, переулками, церквями... Тот же Михаил Осоргин писал, что с тех времен в России «заблудилась и летает какая-то шальная пуля, выпущенная октябрьским пулеметчиком» .

А вот горькие слезы Бунина, запекшиеся в его дневниковых записях после того, как «Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась…» 4 ноября 1917 года: «Выйдя на улицу после этого отсиживания в крепости — страшное чувство свободы (идти) и рабства. Лица хамов, сразу заполнивших Москву, потрясающе скотски и мерзки. День темный, грязный. Москва мерзка как никогда. Ходил по переулкам возле Арбата. Разбиты стекла и т. д....Заснул около семи утра. Сильно плакал». 21 ноября в 12 часов ночи Бунин записал в дневнике: «Была Россия!»

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Октябрьские бои в Москве между юнкерами и красногвардейцами правдиво и ярко описал очевидец из Украины, студент, а впоследствии известный писатель Константин Паустовский: «В Москве я поселился в двухэтажном доме у Никитских ворот. Дом этот выходил на три улицы: Тверской бульвар, Большую Никитскую и Леонтьевский переулок». Сейчас на этом месте стоит здание ИТАР-ТАСС, а в Леонтьевском переулке, где тогда стрельба была особенно сильной, находится Посольство Украины в Российской Федерации .

Во время боевых действий сгорела квартира и контора знаменитого издательства братьев Михаила и Сергея Сабашниковых, находившаяся на Тверском бульваре у Никитских ворот. В 1916 году там бывал Михаил Грушевский, вел переговоры об издании на русском языке своего популярного труда «Культурно-религиозное и национальное движение в украинских землях XVI–XVII вв.» (на украинском языке издан в 1912 году), ученый даже получил аванс в 300 рублей, что было тогда немалой суммой. Михаил Сабашников позже вспоминал, что в октябрьском пожаре 1917 года сгорела и «старопечатная украинская книга профессора Грушевского». Сохранилась впечатляющая фотография дома у Никитских ворот — разбитого и сожженного. Кстати, в советское время редакция издательства Сабашниковых находилась на Арбате. Михаил Сабашников писал: «После пожара 1917 года издательство лишилось помещения для редакции… Мы занимались в старой заброшенной дворницкой при складе в Калашном переулке. Только осенью 1918 года освободилась в том же владении квартира, которую мы и заняли» .

Кажется, никто глубже Андрея Белого не осмыслил и не показал сокрушительный крах подлинного «старого Арбата». Обратите внимание, он так и пишет: в октябрьские дни фактически был поставлен надгробный памятник «старому Арбату» и всему, что с ним связано, в том числе и арбатцам. Андрей Белый был прав. Именно тогда были подрублены древние и живые староарбатские корни. Дом-гигант, который быстро стал коммунальным, олицетворял новую советскую систему, противопоставленную частным арбатских особнякам и многоквартирным домам профессуры. И они никак не могли сосуществовать .

Противопоставление шло по самой сути: общественная собственность категорически вытесняла частную, которой дышал и прирастал Арбат более четырехсот лет. Именно с частной собственностью неразрывно сочеталась тогдашняя русская, арбатская духовность.

Был утрачен не только Арбат, но и неотделимая от него Россия, по которой до конца жизни тосковал Иван Бунин:

«Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе эту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье...»

АРБАТ, 9

Так и не нашел ответа Леонид Андреев на жизненно важные для него вопросы:

— Где моя Россия? Мне страшно. Не могу жить без России. Отдайте мне мою Россию! Я на коленях молю вас, укравших Россию: отдайте мне мою Россию, верните, верните!

Жуткие и жалкие слова, воплотившие горе горькое многих русских (арбатских!) интеллигентов… Из дневника Бунина. 18 января 1918 года: «...Юлий рассказывал, какой ужас, какая грязь, какая матерщина в чайной у Никитских ворот, где он вздумал чай пить. Арбат по ночам страшен. Песни, извозчики нагло, с криком несутся домой, народ идет по середине улицы, тьма в переулках, Арбат полутемен» .

8 марта 1918 года: «Великолепные дома возле нас (на Поварской) реквизируются один за одним. Из них все вывозят и вывозят куда-то мебель, ковры, картины, цветы, растения — нынче весь день стояла на возу возле подъезда большая пальма, вся мокрая от дождя и снега, глубоко несчастная» .

Так же задыхалась от невосполнимой утраты Марина Цветаева, для которой изменение облика Арбата приравнивалось к изменению лица всей России:

— Ведь все это закончилось и закончилось навсегда. Домов тех нет. Деревьев — нет. Нас тех — нет. Все сгорело дотла.. .

О, вспененный высокий вал морской Вдоль каменной Советской Поварской .

Цветаева жила в Борисоглебском переулке, а с ноября 1918 года по апрель 1919 года работала на Поварской, 52, в бывшем дворце графов Соллогубов, который принято считать домом Наташи Ростовой из «Войны и мира». Тут находился Наркомат по делам национальностей, возглавляемый Сталиным .

Цветаева работала в информационном отделе, где составляла обзоры по материалам московских газет. До начала работы она еще успевала выстоять очередь за конопляным маслом на Арбате и за воблой на Поварской.

Цветаева писала:

«А Арбат велик...» И еще: «В Москве 1918–1919 года мне... делиться было не с кем... красная молодежь, между двумя боями, побывочная, наверное прекрасная, но с которой я дружить не могла, ибо нет дружбы у побежденного с победителем». Много позже Цветаева написала «Повесть о Сонечке», в которой оживила тогдашний арбатский мир и студию Евг. Вахтангова, где у нее были друзья. В этой повести она вспоминала Собачью площадку со «своим фонтаном» («Марининым фонтаном»), которая в зимнюю лунную ночь вызвала у поэтессы ассоциацию с испанским городом: «На совершенно пустой игрушечной лунной площади — днем — Собачьей, а сейчас — Севильской, где

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

только и было живого, что хоровод деревец, тонкой серебряной струечкой...»

А еще писала о пасхальной ночи: «Идем Пречистенским бульваром на Москва-реку. Стоим на какой-то набережной (все это как сон) — смотрим на реку.. .

(в ту Пасхальную 1919 года вся Москва была на ногах и вся, приблизительно, в тех же местах — возлекремлевских)». В ту ночь Цветаева посетила церковь Бориса и Глеба на Поварской36: «Церковь Бориса и Глеба: наша. Круглая и белая как просфора... Входим в теплое людное многосвечное сияние и слияние .

Поют женские голоса, тонко поют, всем желанием и всей немощью, тяжело слушать — так тонко, где тонко, там и рвется... Господи, прости меня! Господи, прости меня! Господи, прости меня!..»

Через полтора десятка лет старинную церковь, известную с ХVІІ столетия, смели с арбатского лица .

Напомню, что на Арбате, в доме Гаркави — «на углу Сивцева и другого переулка» — (№ 38 в Сивцевом Вражке и № 19 в Плотниковом переулке) Борис Пастернак поселил семью Громеко из «Доктора Живаго» (этот дом снесен в 1995 году). Пастернак написал слова, которые в полной мере можно отнести к Арбату: «…Мне посчастливилось узнать, что можно день за днем ходить на свиданья с куском застроенного пространства, как с живой личностью» .

АРБАТ ИВАНА БУНИНА

К ак нам уже известно, напротив Культурного центра Украины в Москве сохранился старый дом № 4, где ранее находилась гостиница «Столица», в которой останавливался Бунин. Из окна гостиницы писатель обязательно видел фасад дома № 9, до сих пор сохранившийся в первоначальном виде .

Сто лет назад Бунин жил здесь, каждый день ходил по счастливой, людной улице. В гостиницу «Столица» к нему приходил Борис Зайцев. И всегда с Буниным был его старший брат Юлий, живший рядом — в Староконюшенном (дом № 32, не сохранился). Когда Юлий умер, в 1921 году Иван Бунин записал: «... Мой старший брат, Юлий Алексеевич, умер в Москве: нищий, изголодавшийся...» Борис Зайцев вспоминал: «С молодым еще (но уже академиком) Буниным займешь стол [в ресторане. — В. М.], наш обычный, направо от двери. К полуночи подойдет Юлий Бунин...» В эмигра

<

АРБАТ, 9

ции в Париже в феврале 1922 года Бунин записал с пронзительной горечью:

«Опять Юлий во сне. Как он должен был страдать, чувствуя, что уже никогда не увидеться нам!.. Вдруг вспоминаю — пятый час, солнце, Арбат, толпа, идем к Юлию... Этому конец навеки!»

В соседней «Праге» Бунин отмечал с товарищами выход новой книги или премьеру нового спектакля, рождество или очередной юбилей, чей-нибудь приезд... Многое тогда весело отмечали — жизнь казалась ежедневным праздником. Сколько было выпито шампанского с Шаляпиным, Горьким, Телешевым, Рахманиновым, Алексеем Толстым!. .

Здесь, на Арбате, Бунин познакомился (у Бориса Зайцева) со своей женой Верой Муромцевой. Женившись на Муромцевой в 1906 году, писатель стал жить у ее родителей в арбатском Столовом переулке. Сам он в то время жил в арбатском Хрущевском переулке, в меблированных комнатах Гунст, рядом с особняком Лопатиных, бывшем доме Штейнгеля. Здесь Бунин встречался со Львом Толстым .

Известно, как много связывало Бунина с Украиной. В «Автобиографической заметке» (1915) он писал: «Брат Юлий переселился в Харьков. Весной 1889 года отправился и я туда… а пожив в Харькове, побывал в Крыму… В Полтаве я был библиотекарем земской управы, затем… статистиком, много корреспондировал в газеты о земских делах; усердно учился, писал, ездил и ходил по Малороссии…»

В удивительном, звездном, светлом романе «Жизнь Арсеньева» (Бунин считал, что Нобелевская премия присуждена, прежде всего, за него) писатель устами своего героя навсегда запечатлел искреннюю любовь к Украине и ее гениальному Кобзарю: «Не могу спокойно слышать слов: Чигирин, Черкасы, Хорол, Лубны, Чертомлык, Дикое Поле, не могу без волнения видеть очеретяных крыш, стриженых мужицких голов, баб в желтых и красных сапогах, даже лыковых кошелок, в которых они носят на коромыслах вишни и сливы .

“Чайка скиглить, литаючи, мов за дитьми плаче, солнце гpie, витер вie на степу козачем...” Это Шевченко, — совершенно гениальный поэт! Прекраснее Малороссии нет страны в мире» .

Как Иван Бунин писал об украинской народной песне!

«…Я слушал: “Ой, на горі та женці жнуть…” Песня рассказывала, что на горе жнут хлеборобы, текла ровно, долго, грустью разлуки, потом крепла и звучала твердо — волей, далью, отвагой, воинским ладом:

–  –  –

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО Песня протяжно и грустно любовалась, как течет по долине казацкое войско, как ведет его славный Дорошенко, едет впереди всех .

А за ним, говорила она, за ним Сагайдачный, — Що проміняв жінку На тютюн та люльку, Необачний.. .

Она медлила, гордо дивилась столь странному человеку.

Но вслед затем била в литавры с особенно радостной волей:

Мені з жінкой Не возиться!

А тютюн та люлька Козаку в дорозі Знадобиться!

Я слушал, грустно и сладко чему-то завидуя» .

Надо ли напоминать, что знаменитые «Окаянные дни» Бунина, сплавленные из мучительных наблюдений и переживаний писателя, гнева и неприятия им большевизма, были написаны в Москве и Одессе. С Арбата (ул. Поварская,

26) Бунин уехал в мае 1918 года в Украину, а из Одессы в начале 1920 года — в пожизненную эмиграцию… Кстати, незадолго до того, как Иван Алексеевич поселился в № 26, с этого дома на Поварской выехала редакция украиноязычного журнала «Промінь», возглавляемая Михаилом Грушевским .

В московской дневниковой записи перед отъездом Бунин пророчил: «Старая Москва, которой вот-вот конец навеки». Вдали от Москвы и России он хранил память об Арбате в сердце и, наверное, в подсознании. Старый Арбат то и дело прорастал в бунинском творчестве добрыми воспоминаниями .

В рассказе «Муза», например, писатель повествовал устами своего героя — помещика из Тамбовской губернии, бравшего уроки у известного московского художника и проведшего зиму в Москве: «Жил я на Арбате, рядом с рестораном “Прага”, в номерах “Столица”… Эта сумрачная “Столица”… В памяти осталось: непрестанно валит за окнами снег, глухо гремят, звонят по Арбату конки…»

Зато Бунин очень любил арбатскую весну. В стихотворении «Москва»

(1906) читаем о марте и весне на Арбате:

–  –  –

Наверное, не случайно романтическая гостья бунинского героя из рассказа «Муза», жившая недалеко, на Пречистенском бульваре, именно в марте просит послать коридорного «Столицы» «купить у Белова яблок ранет — тут на Арбате» (знаменитый гастрономический магазин Белова находился в доме № 33. — В. М.). Она предлагает посетить соседний ресторан «Прага».. .

И вот немолодой ученик известного художника чувствует себя счастливым и, как во сне, слышит тоскливый перезвон арбатских конок, цокот копыт.. .

О рассказе «Муза» сохранилась интересная запись Бунина: «…В канун октября 1938 года в Beausobil (над Монте-Карло)… вдруг пришел в голову и сюжет “Музы” — как и почему, совершенно не понимаю: тут… все сплошь выдумано, — кроме того, что я когда-то часто и подолгу жил в Москве на Арбате в номерах “Столица”…» Так и хочется добавить — напротив арбатского дома № 9!

В рассказе «Речной трактир», написанном в 1943 году, то есть через несколько десятилетий после очередного посещения «Праги», встречаем зримые и пронзительные детали: «В “Праге” сверкали люстры, играл среди обеденного шума и говора струнный португальский оркестр, не было ни одного свободного места. Я постоял, оглядываясь, и уже хотел уходить, как увидел знакомого военного доктора, который тотчас пригласил меня к своему столику возле окна, открытого на весеннюю теплую ночь, на гремящий трамваями Арбат». И хотя в рассказе речь идет о каком-то приволжском речном трактире, Арбат уже щемяще присутствует в вашем сердце. Скажем, или упоминанием о том, что перед Буниным в «Прагу» заходил поэт Брюсов с подругой, или этими вот волнующими строками: «Когда мы расплатились, оделись внизу и вышли, доктор дошел со мной до угла Арбата.. .

Небо было черно, чисто блестели фонари над молодой, нарядной зеленью на Пречистенском бульваре, мягко пахло весенним дождем, помочившим мостовые, пока мы сидели в “Праге”» .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Герой бунинского «Чистого понедельника» вечером часто возил в «Прагу»

свою волшебную и загадочную красавицу, которая любила красивую одежду, бархат, шелка, дорогие меха, но завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате:

«Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло освещались витрины магазинов — и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, — в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды, — оживленнее спешили по снежным тротуарам мутно чернеющие прохожие…»

Бунинский рассказ «Далекое» (1922) содержит описание Арбата начала ХХ века: «Проходила зима, наступала весна. Неслись, грохотали, звенели конки по Арбату, непрерывно спешили куда-то, навстречу друг другу, люди, трещали извозчичьи пролетки, кричали разносчики с лотками на головах, к вечеру в далеком пролете улицы сияло золотисто-светлое небо заката, музыкально разливался над всеми шумами и звуками басистый звон с шатровой, древней колокольни…»

И снова мы встречаем восторженные слова об арбатском закате! Да, о золотистом небе на Арбате можно писать поэму. Ни в одном уголке Москвы не видел я такого прекрасного, пламенеющего заката, как на Арбате. Когда весной или летом стоишь вечером в самом начале улицы, то видишь, как в ее конце, в районе дома № 55, плавится и тихо догорает солнечный шар, заполняя древнюю улицу божественным светом.. .

Только… Только в середине 1970-х годов на Смоленской улице (через Садовое кольцо, напротив Арбата) были построены два серо-безликих высотных «дома-комода» гостиницы «Белград», один из которых (№ 8) испоганил и закатное небо, и весь арбатский вид. Его творцы наверняка не читали ни Белого, ни Бунина… Впрочем, они наверняка тогда просто не думали о старинном Арбате… Кстати, сей бесхитростный комод вместе с ему подобным близнецом напротив (теперь гостиница «Золотое кольцо» в № 5, которую, к счастью, не видно с Арбата) перекрывают вид на Москву каждому, кто приезжает в столицу на Киевский вокзал. Скажем, «Золотое кольцо» почти полностью закрывает историческое здание МИДа .

Впрочем, хватит о грустном. Вернемся к изумительному бунинскому рассказу, в котором писатель снова возвращается к любимому Арбату с его незабываемыми и привычными деталями и звуками повседневной жизни: «Шли апрельские и майские дни, неслись, звенели конки, непрерывно спешили

АРБАТ, 9

люди, трещали извозчичьи пролетки, нежно и грустно (хотя дело шло лишь о спарже) кричали разносчики с лотками на головах, сладко и тепло пахло из кондитерской Скачкова, стояли кадки с лаврами у подъезда “Праги”, где хорошие господа уже кушали молодой картофель в сметане, день незаметно клонился к вечеру, и вот уже сияло золотисто-светлое предзакатное небо на западе и музыкально разливался над счастливой, людной улицей басистый звон с шатровой колокольни...»

Господи, как отчаянно часто вспоминал Бунин в «горькой разлуке»

Арбат — удивительную улицу! Кажется, в нем в полной мере воплотились слова Пушкина о том, что «воспоминания — самая сильная способность души нашей». В «Грасском дневнике» Галины Кузнецовой, которая, кстати, была родом из Киева, зафиксировано, как в конце 1928 года

Бунин вообще связал лучшие воспоминания о былом именно с Арбатом:

«Жизнь — это вот какая-то там муть за Арбатом, вечереет, галки уже по крестам расселись…» Он был прав, записав как-то, что Москва осталась в памяти, «как нечто похожее на сновиденье». Выпускник Александровского военного училища, что на Арбате, Александр Куприн сознался в эмиграции:

«Но что же я могу с собой поделать, если прошлое живет во мне со всеми чувствами, звуками, песнями, криками, образами, запахами и вкусами, а теперешняя жизнь тянется передо мною как ежедневная, никогда не переменяется, надоевшая, истрепленная фильма. И не в прошедшем ли мы живем острее, но глубже, печальнее, но слаще, чем в настоящем?»

Куприн остро и глубоко, печально и сладко вспоминал арбатскую местность:

«И вся эта молчаливая, тупая скорбь о том, что уже не плачешь во сне и не видишь в мечте ни Знаменской площади, ни Арбата, ни Поварской, ни Москвы, ни России…»

Молодой дворянин Павел Булыгин поступил в Александровское военное училище в 1915 году и проучился на Знаменской площади всего год — шла война: в июле 1916 года Булыгин принял боевое крещение на реке Стоход, в Украине. Но Арбат офицер Добровольческой армии, участник Ледяного похода помнил в эмиграции всю жизнь: «Мне приснилось, что я на Арбате…»

Попав в далекую Абиссинию, ностальгировал:

–  –  –

Был еще один арбатец — Константин Бальмонт, живший в Большом Николопесковском переулке, который, находясь в эмиграции в Париже, улицу Пасси возле православной церкви с горечью сравнивал с Арбатом: «Это Парижский Арбат. Правда, похоже…» Михаил Осоргин назвал роман о московской интеллигенции — «Сивцев Вражек»… Вообще ностальгия русских эмигрантов по Арбату, как справедливо писал арбатовед Вячеслав Мешков, является отдельной большой темой. Поэт ДонАминадо (А.

Шполянский) аккумулировал ее в четырех строках:

Утро. Звон. Благочиние .

На уличных вывесках — яти .

А небо такое синее, Как в раю... и на Арбате .

Так что версия Георгия Кнабе о том, что в произведениях арбатских писателей не чувствуется никакой особенности арбатского района, не соответствует действительности. Скажем, он утверждал: «Ощущение особости Арбата у Бунина нет и следа» .

На самом деле у Бунина все наоборот:

Здесь, в старых переулках за Арбатом, Совсем особый город.. .

Воспоминания художника Владимира Домогацкого, касающиеся начала ХХ века, Кнабе также использовал в подтверждение версии, так сказать, ординарности Арбата.

Однако прочитаем сами:

«В России не найти больше города с местностью так многогранно связанной с культурной жизнью страны за последние два столетия. Бессмысленно повторять знаменитые и замечательные имена тех, кто жил там или тяготел к приарбатью, это все равно, что переписывать телефонную книгу. Вдобавок к этому русская литература увеличила народонаселение милого ее сердцу приарбатья, заселив его своими вымыслами» .

Эти прозаические строки, как и поэтические слова Бунина, звучат именно как гимн особенности, духовной обособленности Арбата и Приарбатья!

АРБАТ, 9 ЖИВОЙ АРБАТ 1917 ГОДА И ван Бунин жил в арбатском доме на Поварской, когда свершилась Октябрьская революция. Об этом знают многие, а остальным узнать нетрудно. Я же решил познакомить читателя с неизвестными людьми — тогдашними жильцами домов на улице Арбат. С этой целью проанализировал «Всю Москву» — адресную и справочную книгу за 1917 год, подготовленную на Арбате, 30 и изданную в Московской городской типографии в том же переломном году .

Оговорюсь, что частенько в этой книге не сообщались социальное положение и род занятий москвичей, однако даже перечень фамилий небезынтересен .

Читатель также должен знать, какие из арбатских домов сохранились с тех пор, в том числе в измененном, реконструированном (иногда сильно) виде. Назову их сначала по нечетной стороне: №№ 9, 11, 13, 15, 17, 21, 23, 25, 27, 29, 31, 33, 35, 37, 51, 53, 55. По четной стороне: №№ 2, 4, 6, 12, 16, 28, 30, 32, 34, 36, 38, 40, 42, 44. Таким образом, больше половины зданий дают возможность людям с ярким историческим воображением представить их в 1917 году .

Начнем «обход домов» с нашего № 9. Прежде всего, заметим, что, по сравнению с рубежом веков, состав жильцов в нем почти полностью изменился .

Правда, осталась хозяйка дома, потерявшая мужа, о которой «Вся Москва» привычно-телеграфно сообщала: «Ромейко Ел. Ник. Двор. Арбат, 9, соб .

Т. 34–44. Чл. Приют. О-ва попеч. о неимущ. и нужд. в защите детях» .

То есть: Ромейко Елена Николаевна, дворянка, дом на Арбате, 9 являлся собственностью. Член «Общества попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях в Москве», которое, между прочим, состояло под августейшим покровительством великой княгини Елизаветы Федоровны и находилось не где-нибудь, а в здании Исторического музея на Красной площади .

Председателем Общества был титулярный советник, санитарный инспектор Московского военного округа, военный врач бесплатной лечебницы Василий Миртов .

Пятидесятилетняя Елена Ромейко по-прежнему занималась благотворительной работой и крепко держала в руках управление домом, с ней жильцы встретили Октябрьскую революцию .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Кстати, отмечу, что владелец дома Александр Ромейко, умерший весной 1916 года, в адресную книгу за 1917 год не попал, и это говорит о том, что «Вся Москва» внимательно следила за московскими жильцами .

В доме № 9 жили: жена потомственного дворянина Ольга Васильевна

Засядко, муж которой, очевидно, умер; присяжный стряпчий, частный поверенный Алексей Иванович Михайловский с сыном Яковом Алексеевичем — присяжным поверенным. Разнообразны профессии других жильцов:

свободный художник Абрам Яковлевич Белоусов, архитектор Афанасий Николаевич Настович, химик (редкая для Арбата профессия!) Артем Богданович Якулов. Остальные жильцы названы без уточняющих сведений: Анна Бабаевна Арунянц, Рудольф Карлович Кенигсбергер с женой Надеждой Афанасьевной, Екатерина Петровна Лядова, Мария Потаповна Мезенцева, Ованес Григорьевич Орехов .

По четной стороне домов Арбат начинался с ресторана «Прага», о котором уже шла речь. Его собственник Петр Семенович Тарарыкин умер, а семья продолжала жить в доме № 5, что напротив. Теперь он принадлежал сыну основателя «Праги» купцу Семену Петровичу Тарарыкину, которому перешел и ресторан. С ним проживали жена, купчиха Евдокия Александровна, и дочь Зинаида Семеновна .

После революции 1917 года «Прага» была национализирована и на какоето время потеряла свою вывеску: какие рестораны в годы «военного коммунизма»! Говорят, что Зинаиду Тарарыкину в 1937 году постигла колымская участь многих репрессированных. Где-то прочитал, что в это время исчезли из дома и стародавние жильцы — отпрыски прославленных родов Раевских, Энгельгардтов. Однако, на самом деле, перед революцией они уже не жили в доме № 5 .

А кто жил? Да что ни на есть обычные арбатцы. Иван Абашев — фельдшер кожной клиники Московского университета, Евгений Гейбович (зубной врач и преподаватель 2-й Московской зубоврачебной школы) — привычные для улицы жильцы, специализирующиеся по медицинской части. Елена Краева работала в женской гимназии Министерства народного просвещения Е. Л. Ивановой (бывшей Даль) — это недалеко, на Новинском бульваре в доме Плевако. Иосиф Бюрбан с женой Эсфирь торговали кондитерскими изделиями, а супруги Сергей и Ева Зорабовы трудились в правлении Товарищества Рожановской льняной мануфактуры. Как и полагается в арбатском мире, жил в № 5 и дворянин — Алексей Филатов. Остальные жильцы числились в адресном списке без дополнительной информации: В. С. Болотникова, Мария Войт, Федор Лебедев, Раиса Новицкая, Марина Савельева. Судя по тому, что у всех у них не было телефона, — это были жильцы победнее, без особых должностей .

АРБАТ, 9

Дом № 4, что напротив нашего № 9, богаче своей судьбой и посему неоднократно уже упоминался. Прежде всего, это связано с тем, что в нем располагались меблированные комнаты «Столица». Алфавитный указатель адресов называет две фамилии господ, которые жили в них постоянно. Это старший помощник пристава 2 участка Пречистенской части Александр Игнатьев и преподаватель пения Музыкального драматического училища Евгений Корси (на них двоих числился один номер телефона) .

Дом № 4 был известен еще и тем, что в нем находился «Городской склад теневых картин и городского кинематографа». Сие позволило зачислить его в адресном справочнике «Вся Москва» в рубрику «Музеи и картинные галереи». Он был открыт ежедневно с 1 сентября по 1 мая с 15 часов до 19 часов «для выдачи картин городским школам и учреждениям». Заведовала складом «домашняя учительница» Нина Фонарева, которая вместе с сестрой Агнией Фонаревой, тоже домашней учительницей, жила в доме № 4 .

Представительным жильцом был Сергей Шамбинаго — приват-доцент Московского университета, литературовед, преподающий к тому же на Высших женских курсах Полторацкой и в женской гимназии Н. П. Щепотьевой. Он входил во второй эшелон руководства известного в Москве Литературно-художественного кружка (в первом были Валерий Брюсов, Юлий Бунин, Викентий Вересаев, Николай Телешов и другие). Жена Шамбинаго — Татьяна Алексеевна — тоже не сидела без дела, занималась в отделении художественного рукоделия Товарищества «Союз». Валерий Решке был записан как свободный художник, но на самом деле был учителем пения .

В доме жили две важные дамы — жена действительного статского советника Ирина Скворцова и жена титулярного советника Марина Майер, а также коллежский советник Василий Дьяконов и присяжный стряпчий Московского коммерческого суда Петр Тутолмин. Сергей Зотов служил в Московской государственной сберегательной кассе, а Петр Сотинский — в Варшавской таможне. Другие жильцы: Анна Романова, Анна Селезнева, Федор Удалеев с женой Ефросиньей Степановной .

Известно, что дом № 6 в конце прошлого века приобрел полковник Владимир Тишенинов, который его перестроил, а в 1903 году — надстроил (в этом виде дом и дожил до нашего времени). Тогда в № 6 расположилось Общество воспитательниц для педагогических курсов, иностранных языков, стенографии, открылась библиотека и музей истории педагогики России .

В доме сдавались внаем временные квартиры для молодых учительниц .

В работе Общества принимала участие Лидия Цераская — первая в Москве женщина астроном-наблюдатель. Ее сын Витольд Цераский был профессором Московского университета, директором обсерватории .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Генерал-лейтенант Владимир Тишенинов в 1917 году был старшиной Английского клуба! Из других жильцов назову Никиту Букурова, торговавшего живыми цветами, Евгения Новицкого — присяжного поверенного. Михаил Глаголевский работал врачом Московской исправительной тюрьмы, а Мария Уэн — в Институте Московского дворянства им. Александра ІІІ .

Стоящий рядом с № 9 дом № 7 упоминается в этой книге неоднократно .

В 1917 году в нем жили владелец меблированных комнат «Успех» Антон Чекалин, фотограф, член Русского фотографического общества Ефим Павлов, близкий ему по роду занятий фотоцинкограф Юрий Вельман и врач Рафаил Фридман, державший на Арбате, 30 частную лечебницу .

В доме № 8, пожалуй, основным жильцом был Христофор Хармаджаев (торгово-промышленное товарищество «Братья Хармаджаевы»). Жили также купец Митрофан Аксенов, военный портной Яков Иванов и некая Александра Гусева .

Соседний дом № 10 в книге Левина «Арбат. Один километр России»

не упоминается, а мы назовем нескольких его жильцов: Семена Шицмана, содержащего фотографию «Клэр», Михаила Даревского (зубного врача) и его жену Надежду Константиновну, а еще — Семена Аронсона. Сохранилась фотография роскошного «Аптекарского магазина Т-ва В. К. Феррейн», находившегося в доме .

Пропущены в книге Левина и дома № 11, 12, а в них жили почтенные и знатные люди. В № 11: Николай Тер-Акопов — директор нефтепромышленного торгового товарищества «И. Н. Тер-Акопов»; Сергей Иванович Зевакин — почетный гражданин, директор Московской части ломбарда. (Мы уже знаем, что дом построен шесть лет назад для Акционерного общества «Частный ломбард», и тогда это было единственное конторское здание на Арбате.) Господин Зевакин входил, между прочим, в ревизионную комиссию Русского охотничьего клуба. С ним жил и сын его Сергей Сергеевич Зевакин — тоже почетный гражданин — с женой Евдокией Всеволодовной .

Домом № 12 владел почетный гражданин Михаил Орлов. Как и водится, в нем числился дворянин — Витольд Нетыкса с женой Марией Артемовой и детьми Александром и Виктором. Телефона они не имели, скорее всего, жили небогато. Несколько оборотистых арбатцев занимались разными видами торговли: Константин Коробков торговал мехами, Сергей и Вера Ходаковы продавали шляпы, а Федор Ткаченко — яйца. Дальше — супруги Зенченко — Петр и Екатерина (модный мастер Школы кройки и шитья), а Клавдия Левитская содержала корсетную мастерскую. Александр Букарев трудился помощником присяжного поверенного, Марина Высотская давала уроки музыки. В арбатском доме — не без врача, в данном случае ветеринарного, каковым

АРБАТ, 9

был Моисей Лихтенбаум. Кроме того, в доме проживали Вячеслав Андронов, Михаил Гладышев, Алексей и Марина Ромодановские, Владимир Яшвиль .

В следующем по нечетной стороне доходном доме № 13 жила одна из любимых Петром Чайковским оперных певиц Эмилия Павловская (лирико-драматическое сопрано), с 80-х годов — солистка Большого театра. Она была первой исполнительницей партий Марии в «Мазепе» и кумы Настасьи в «Чародейке» Чайковского. Среди лучших ее ролей — Виолетта («Травиата» Верди), Наташа («Русалка» Даргомыжского), Татьяна («Евгений Онегин» Чайковского). Почти полвека Павловская преподавала в оперном классе Большого театра (умерла в 1935 году). «Вся Москва» давала информацию о частных уроках 64-летней певицы — «преподавательница пения и сценического прохождения ролей» .

В этом доме обитали: член попечительского совета Народного университета им. А. Л. Шанявского, преподаватель Высших женских курсов Николай Сперанский, присяжный поверенный Николай Иков, зубной врач Екатерина Иванова .

Об известном доме № 14 писали так: «В начале нашего (ХХ. — В. М.) столетия здание под номером четырнадцать прославилось как “Дом с привидениями”. О нем писали и В. Гиляровский, и московский фольклорист Е. Богданов. Дело в том, что брошенный знатными хозяевами и по сути бесхозный дом превратился в пристанище тех, кого мы сегодня именуем “бомжами” .

Они забирались в подвалы и на чердаки, не давая покоя жильцам» .

На самом деле все было не так удручающе. Перед революцией дом приобрел купец Вульф Гоберман, хотя из-за нее не успел попользоваться новым владением. Однако дом не пустовал. Как свидетельствует «Вся Москва», в нем жил князь Лев Оболенский, возможно, с человеком, помогающим ему, — Григорием Бочаровым .

Дальше — дом № 16 при храме Николы Явленного. И сам храм. Настоятелем его в 1917 году был протоиерей Александр Добролюбов (жил в церковном доме при храме). Священник — Василий Соколов (Серебряный переулок, 2). Диаконы: Николай Громов (Серебряный, 1) и Василий Смирнов (Серебряный, 2). Церковный староста — почетный гражданин, присяжный поверенный Николай Ремизов (Большой Афанасьевский, 37). При храме в церковном доме находилось Братство св. Николая «для пособия беднейшим ученикам духовных семинарий и училищ Московской епархии», которое возглавлял Александр Добролюбов .

В доме № 15 жила зубной врач Зинаида Поливанова, а также: Варвара Волкова, Станислав Замбрицкий-Гриброн, Роза Серейская, Наталья Слепцова .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Иммануил Левин установил, что дом № 17 возвел в конце ХІХ века купец 1-й гильдии Олег Бромлей. Некоторое время в нем жил Константин Юон, впоследствии один из крупнейших русских и советских живописцев .

А в 1917 году в списке жильцов дома встречаем: Серафиму Антипенкову, державшую ювелирный магазин, с дочерью Юлией и Павла Кустарева (меховой магазин); врача Алексея Струкова с женой Лидией Митрофановой;

братьев-врачей Леонтия (Ординарная андрологическая клиника Московского университета) и Павла Субботиных; врача Александру Боеву, а еще некую Анастасию Павлову .

В доме № 18, построенном в 1909 году, удалось отыскать одного жильца — Арсения Смирнова. А в доме № 20 жил инженер Александр Отрадинский, имевший телефон, и жильцы без телефонов и званий — Евдокия Глушанина, Евгения Петрова и Анна Петрова .

Касательно дома № 21 Левин писал, что о нем «история не сохранила интересных сведений». По-моему, таких домов на Арбате вообще нет, есть дома, история которых изучена недостаточно. По крайней мере небезынтересно знать, что в 1890-х годах в № 21 жил пианист и преподаватель Московской консерватории К. А. Кипп, а перед Октябрьской революцией 1917 года этот дом принадлежал купцу Вульфу Гоберману, который содержал в нем магазин антиквариата и мебели. Но и это не все. Как сообщала «Вся Москва», в доме находилась «Хирургическая лечебница Гобермана»! Мы уже знаем, что купец приобрел и соседний дом на противоположной стороне — № 14 .

На Арбате, 23 привлекают особое внимание: Вячеслав Брабец (стальные и металлические изделия); Марина Грачева (содержательница курсов);

Федор Карпов (член Совета Московского отдела торговли и мануфактуры); Александра Малыгина (городское попечительство о бедных Арбатской части); Вера Мамонтова (домашняя учительница); Семен Микерин (меднопаяльное заведение); Владимир Тальгрен (владелец торгового дома «В. Э. Тальгрен и К°»); Мария Щенкова (Пятницкое 2-е дамское попечительство о бедности) .

В доме № 24 жил В. Ф. Карась — казначей Чешского комитета. В доме № 25 — купец, имеющий часовой магазин, Михаил Кишиневский с женой Олимпиадой Ионовной; управляющий аптекой Общества русских врачей Юрий Лапин; бухгалтер этого Общества Павел Тимофеев; присяжный поверенный Алексей Меморский. Кроме них в доме жили Борис Введенский и Егор Ефимов. Как свидетельствует мемориальная доска на доме № 25, здесь жил с 1908 по 1935 год выдающийся математик Н. Н. Лузин .

Как мы знаем, на месте нынешнего здания Театра им. Евг. Вахтангова стоял дом, принадлежавший до конца ХІХ века братьям-издателям Сабаш

<

АРБАТ, 9

никовым. С января 1921 года в перестроенном (до того сгоревшем и пустовавшем) особняке открылся новый московский театр — Третья студия МХАТа, — ставший с 1926 года Театром им. Евг. Вахтангова. В 1917 году дом № 26 на этом месте принадлежал дворянину, титулярному советнику, члену совета Московской глазной больницы Василию Бергу .

На Арбате, 27 жили режиссер Московского драматического театра Александр Санин с женой Лидией Евстигнеевной. Дом № 28, известный как дом С. Скворцова, был представлен служащим строительного отделения Московского губернского правления архитектуры Владимиром Адамовичем, архитектором Владимиром Янушкевичем и Николаем Девицким (Российское общество Красного Креста) .

Элитными жильцами мог похвастаться доходный дом № 29 Я. М. Толстого. Это: артистка балетной труппы Императорского Московского театра Надежда Зеберг; артист оперной труппы театра Владимир Лосский, преподающий в Музыкально-драматическом училище; князь Любомир Голицын;

дворянин Дмитрий Медржинский и его жена дворянка Надежда Николаевна. В доме жили врачи Семен Цацкин и Л. М. Пинес, контролер Александровской железной дороги Вадим Бернгоф .

Теперь мы подошли к действительно густонаселенному доходному дому — № 30, возведенному в начале ХХ столетия известным архитектором Н. Н. Боборыкиным и принадлежащему Андрею Титову. Назовем сначала фамилии тех жильцов, о которых есть уточняющие сведения: врачи — Давид Аксентьянц, Ольга Корсунская, Георгий Ломаури, Лидия Орлеанская, Леонид Постников (потомственный дворянин) с женой Анной Флорентиевной, Адольф Сенницкий и Лидия Сенницкая, Алексей Ченцов, Берта ЭйтингонЛеких, Самуил Якобсон; присяжные поверенные — Андрей Виноградов, Генрих Беренштам (его жена Евгения Станиславовна держала мастерскую дамского платья), Александр Белоголовов (с женой Татьяной Алексеевной), Василий Попов, Борис Смирнов .

Сколько врачей и присяжных поверенных в одном доме!

Переходим к предпринимателям: Лидия Водовозова (торговля обувью);

Абрам Леких (аптекарский магазин); Василий и Мария Меркуловы (магазин обоев); Петр Прохоров (магазин «колониальной и мясной торговли»);

Яков Щербаков (колониальная торговля). В доме также жили: бухгалтер Василий Ваапе с женой Эммой Федоровной, работающей в женской гимназии;

Владимир Иванов, преподающий в трех гимназиях; Павел Петров (служащий Московского почтамта); жена статского советника Наталья Дружинина; вдова полковника Варвара Маевская; дворянка Глафира Люде с мужем Николаем Люде .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Отдельно скажу о том, что в № 30 имел служебную квартиру Николай Волков, работающий в редакции адресной и справочной книги «Вся Москва»

(его телефон совпадал с телефоном редакции) .

Наконец, фамилии жильцов дома № 30, о которых «Вся Москва» не давала дополнительной информации: Надежда Андреева, Иван Антонов, Петр Балашев, Ольга Васильева, Марина Владимирова, Игнатий Кудряшов, София Левина, Борис Меерсон, Николай Самарин, Антон Ставрович, Вера Ткаченко, Владимир Шик с женой Гизеллой Яковлевной и дочерью Еленой Владимировной .

Дом № 31 населяли привычные для Арбата жильцы: Ольга Ушакова — зубной врач; Георгий Кобылин — присяжный поверенный, член Общества попечителей о беспризорных детях при управлении Московского градоначальника, член правления Московско-Киево-Воронежской железной дороги;

Варвара Бровкина — портниха (возможно, у Сергея Пиявко, который держал «портное заведение») и Сергей Бровкин; Анна Щукина имела магазин игрушек; Александра Петрова (жена надворного советника); Павел Петров (провизор) и Анатолий Петров. В доме также жили Андрей Дьяков, Елена Калашникова, Екатерина Лазарева, Лев Трандафилов .

Дом № 32 известен в истории Арбата, как дом Александра Урусова (1843–1900). С начала 70-х годов ХІХ века он заявил о себе как о талантливом присяжном поверенном и вошел в число самых выдающихся судебных ораторов России. В 1917 году жил его сын, тоже присяжный поверенный, князь Александр Урусов .

В доме также числились дворянин Андрей Маркович, владелец магазина белья Антон Стифеев, врач Павел Уткин и некий Николай Сидоров .

В доме № 33 с 1895-го по 1917-й находилась Московская городская управа, а еще — Шестой бесплатный родильный приют. При нем жили акушерка Анастасия Шопель и Лидия Волкова, а в доме № 34, построенном в 1888 году, — Е. А. Журавлева .

Как известно, семиэтажный дом № 35 (дом Филатовой) был выстроен в 1912 году для состоятельной публики, и мы назовем некоторых его жильцов .

Это Марина Германова (артистка Московского художественного театра);

Дмитрий Никельберг и София Никельберг (врачи), с ними жили Елизавета и Лея Никельберги; Анна Сабо (врач); Владимир Роменский, служащий в губернской Академии управления; Александр Бровкин, Константин Логинов, Мартин Иогихес (присяжные поверенные); Павла Груднева (железнодорожный инженер); Михаил Зандукели (врач, товарищ председателя Общества грузин в Москве); Николай Остриков (полковник). В доме также жили Татьяна Александрова, Нина и Соломон Арамянц, Сергей Дугин,

АРБАТ, 9

Пауль Кумминг, Ольга Напевкина, сестры Екатерина и Елена Роговины с матерью Феодорой Самуиловной .

В угловом доме № 36, где, как известно, было просветительское издательство «Посредник», жили Николай Соколов (бухгалтер Московского земельного банка) с женой Ольгой Соколовой, Яков Тоболкин (ветеринарный врач) с женой Александрой Тоболкиной, Надежда Анучина (жена полковника), а также — Алексей и Клавдия Аверьяновы, Анна Ильина .

№ 37 — дом военного ведомства, но в нем зафиксированы жильцы Адель и Евгения Геек, Елена Герман и статский советник Александр Сперанский .

В доме № 38 обитали: Я. Берлин (зубной врач); И. Д. Богаев, занимающийся водопроводом и канализацией; Иван Грандилевский (ординатор Московского университета); Моисей Иоффе (врач-акушер); Эвальд Калейн (судебный пристав); Василий Лебедев, Мария Маторина .

На Арбате, 39 жил Петр Карцев, а на Арбате, 40 — художница Евгения Зайднер и присяжные поверенные Константин Левин и Николай Рожаницын, купец Петр Громов с женой Елизаветой Ивановой, а также Марина Гриневич и Илья Грин .

Теперь — жильцы дома № 41: Абрам Баландер (врач); Евсей Беркин (представитель аптекарских фирм); Прасковья Сачкова (модная мастерская); Василий Шевченко (Яузское городское начальное женское училище), а также Прохор Богданович, Прасковья Курочкина, Семен Самарин .

Информация об особняке № 42, как правило, заканчивалась пушкинским временем, а мы хотя бы напомним, что дом встретил революционное время с Александром Усачевым и его женой Юлией Васильевной. Усачев был почетным гражданином, гласным Московской городской думы от купеческого сословия, входил в Московскую купеческую управу. А еще был членом комитета Московского склада Российского общества Красного Креста, членом Общества любителей коммерческих знаний, опекал приют цесаревны Марии, ремесленное училище им. К. Т. Солдатенкова .

А знаете, чем торговал Усачев? Москательными товарами! То есть товарами для художников: красками, кистями, карандашами, холстами, бумагой для акварели, мольбертами, этюдниками и т. п .

Собственником дома № 43 был Авраам Рафильзон (занимался продажей минерального топлива, льняных и мануфактурных товаров). С ним жила дочь Розалия Рафаиловна (врач). В доме проживала уже знакомая нам дворянка Анна Потулова (писчебумажный магазин). В доме также числились Маргарита Алексеева, Василий Вейнерт, Анна Козлова, Митрофан Семенов .

На месте нынешнего дома № 45 находилась тогда церковь святого Николая Чудотворца, что в Плотниках. Диакон церкви — Алексей Смирнов

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

(Никольский переулок, 23); псаломщик — Василий Лебедев (Арбат, 38);

церковный староста — купец Ефим Кульков (Сивцев Вражек, 31). Настоятель церкви Николы в Плотниках протоиерей Евгений Фудель вместе с женой Ниной Иосифовной проживал в рядом стоящем доме № 47 .

Вернемся к четному № 44. Важным его жильцом был присяжный поверенный Константин Якубовский — председатель Московского мусульманского благотворительного общества, председатель комитета Московской мусульманской организации помощи беженцам. В доме жили: супруги Михаил и Лидия Жаворонковы (Московская поверочная палата торговых мер и весов); Евдокия Аврова (акушер-фельдшер); Вера Дынникова (1-я Рукодельная школа) и Ольга Дынникова (5-е Преображенское училище);

Николай Ищенко (губернская земская управа); Алексей Каменцев (учитель музыки); Григорий Любимов (учитель музыки); Рубен Катанян (присяжный поверенный); Сергей Попов (страховое отделение губернской земской управы); Мелита Сараджева (Никольский сиротский институт) .

В доме № 46 жил купец Михаил Ремизов с женой Клавдией Евграфьевной. Арбат, 49. Как мы знаем, этот дом был построен вместе с упомянутым № 47 в 1910 году. Считается, что дом № 49 «был заселен семьями церковных служащих, находящихся неподалеку церквей». Во-первых, церковные служащие жили и в №№ 47 и 57, а, во-вторых, в доме № 49 числились не только они. Скажем, здесь жили три врача — Евгений Гамрат-Курэк (его жена работала контролером Александровской железной дороги), Клара Вальтер-Ашкинази и Владимир Матекин. Жена последнего была фельдшером. В доме проживал почетный гражданин К. И. Финогенов, торговавший табаком, и семья Фричинских — Евгений Романович (штабс-капитан), Николай Романович, Сергей Романович и Лидия Фричинская .

Арбат, 51. Этот дом уже упоминался, но намного больше внимания мы уделим ему в следующей главе. Построенный в 1910 году по проекту архитектора В. Казакова, «Дом-гигант» (Андрей Белый) возвышался над малоэтажным Арбатом и был поистине многонаселенным. Всех его жильцов я, пожалуй, не назову, но представление о них читатель получит .

Скажем, в квартире № 34 проживал артист Императорского театра Николай Домашев с женой Лидией Константиновной, а в квартире № 103 — магистр философии, преподаватель женской гимназии О. А. Виноградской и Института Московского дворянства Павел Каптерев. В квартире зубного врача Александры Гершевич располагалось Братолюбивое общество снабжения неимущих. В доме жили: врачи Александр Метакса и Лев Ратнер;

акушер Пелагея Наумова; зубной техник Василий Томин; массажист Ни

<

АРБАТ, 9

колай Хмелевский; присяжные поверенные Алексей Горшков, Митрофан Грачев, Борис Симонов; учредитель и директор Реального училища Леонид Поляков и его жена Анфиса Михайловна; член Правления Московского городского общества взаимного от огня страхования Иван Корейша; инженер-техник Михаил Пиотровский; владелица магазина дамских шляп Варвара Долгова; учительница пения Евгения Байкина, служащая Московской городской думы Лидия Бубнова; дворянин Иван Кобаладзе с женой Марией Дмитриевной, Надежда Суражевская, Мария Чехова. Кроме того, в доме зафиксированы Бронислава Большакова, Людмила Внукова, Николай Волков, С. М. Гавзе-Маркус, братья Александр и Никита Гаммель, Нина Жарновская, Яков Запольский, Елизавета Ионин, Т. А. Казановская, Владислав Коцяткевич, Лидия Лапшина, Татьяна Маркус, Амалия Мюльбах, Зинаида Наумова, Ольга Оганесова, сестры Любовь и Ольга Танке и другие .

В арбатском доме № 52 проживали дворянин Михаил Морозов, служащий Московского почтамта Георгий Кузнецов, Аркадий, Павел и Сергей Загоновы. В домах №№ 52–54 располагался ресторан Игнатия Зверева .

А рядом с рестораном — чайный и кондитерский магазин Перловых .

Мы уже знаем, что собственником следующего по счету дома — № 53, пушкинского — был Михаил Патрикеев. В доме жил доктор медицины, врач Грузинской больницы Сергей Городецкий, учительница Лидия Андреева, служащий канцелярии Варшавского обер-полицмейстера Юлиан Солтысинский и некая Анна Кисин. Еще сообщу, что на Арбате имел собственный дом некий Сергей Семенович Корчагин (телефон у него был 93–76), однако номер дома в адресной книге почему-то не назван, не указано и социальное положение Корчагина .

В книге «Арбат. Один километр России» Иммануил Левин поставил «последнюю точку в романе об Арбате» на доме № 55. У нас подробный рассказ о нем и его жильцах уже состоялся. Поэтому закончим «обход арбатских домов», как и положено, последним на улице и важным домом — № 57 .

Он принадлежал церкви Святой Троицы, и в нем жили: настоятель церкви, протоиерей Лев Липеровский с женой Евгенией Васильевной; Николай Липеровский и Николай Романовский с женой Екатериной Михайловной; диакон Григорий Марков и церковный староста Иван Меркулов с женой Анной Меркуловой, Федор Иванов, Сергей и Марина Писаревы, Елизавета Чулицкая. Как и во времена Андрея Белого, возле церкви торговали зеленью, этим занималась жительница дома № 57 Марина Грибкова .

По-моему, хорошо заканчивался предреволюционный Арбат — церковным домом .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

СОЦИАЛЬНЫЙ И ДУХОВНЫЙ

АБРИС УЛИЦЫ АРБАТ

Т еперь попробуем, исходя из изложенного, назвать характерные социальные и духовные особенности Арбата накануне Октябрьской революции. На мой взгляд, очень важно, что каждый «гражданин Арбата» жил в ауре святониколиных храмов, о которых уже рассказано, прежде всего, словами Бориса Зайцева. Священники всегда находились рядом — в арбатских домах и церквях:

«Служат старые священники. Есть, впрочем, также молодые, но иные уж, чем раньше; все иное. Все попроще, побледней и будто строже. Будто многое отмылось — вековое, цепенившее. И будто бы Никола сам, помощник страждущим, ближе сошел в жизнь страшную .

Колокола звонят. Свечи теплятся. Ризы сияют на иконах, хор поет. Любовь, спокойный, светлый мир зовет. “Приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененные, и Аз упокою Вы”. И снова, и снова, как Рахиль древняя, как Мария — Матерь Господа, омывает мать слезами постаревшее свое лицо, мать над сыновним трупом, над женихом невеста, и сестра над братом .

И сердца усталые, души, в огне мятущиеся, души, грехом палимые, изнемогшие под грузом убиенных — все идут сюда, быть может, и палач и жертва, и придут, доколе живо сердце человеческое .

Хор поет призывно: “Слава в вышних Богу и на земле мир, в человеках благоволение”. Девушки в платочках беленьких, как сестры милосердия, прислуживают при служении». Хорошо сказано, как будто в Библии: «…И придут, доколе живо сердце человеческое…»

И еще:

«Священники звонят в церквах Арбата — Никола Плотник, Никола на Песках и Никола Явленный — спокойные и важные, звоном малиновым, в ризах парчовых, вековечных…»

О жизни арбатцев Борис Зайцев обобщал:

«…Ходят в церковь и венчаются, и любятся, и умирают между трех обличий одного святителя — Николы Плотника, Николы на Песках и Николы Чудотворца» .

Теперь о том, что в арбатоведческой литературе долгие годы принято было писать, что на одной лишь улице Арбат жили и практиковали 87 врачей раз

<

АРБАТ, 9

ных специальностей. Именно столько их было перечислено в «Списке врачей по улицам их местожительства», помещенном в адресной книге «Вся Москва». Но, внимательно просмотрев «Алфавитный указатель адресов жителей Москвы», я обнаружил, что в упомянутом списке названы не все врачи. Например, отсутствуют А. В. Метакса (дом № 51), Л. М. Пинес (№ 29), З. М. Поливанова (№ 15), А. М. Сабо (№ 35), а также П. И. Уткин, Р. Ю. Фрисман, С. Н. Якобсон и другие. То есть в действительности на улице Арбат жили и лечили людей свыше 90 (!) врачей. Ни одна другая московская улица не имела столько дипломированных эскулапов. Даже на Тверской, значительно более длинной улице, насчитывалось 55 врачей. Не забудем, что на Арбате жили и работали также свыше 10 акушерок, фельдшеров, массажистов и массажисток. Вот и получается на один арбатский дом по два человека врачебного и вспомогательного персонала .

Особенно много было на Арбате зубных врачей. Кстати, в доме № 44 располагалась Московская зубоврачебная школа приват-доцента Г. И. Вильга, в ней активно работал П. Г. Дауге — один из основоположников стоматологии в Советской стране. На основе арбатской зубоврачебной школы в 1920 году была открыта кафедра стоматологии медицинского факультета Московского университета .

Немало врачей разных специальностей проживало и в ближайших арбатских переулках: Большом и Малом Афанасьевских — 22; Денежном — 12;

Кривоарбатском — 13; Серебряном — 8; Сивцевом Вражке — 16; Староконюшенном — 13 и т. д., то есть еще около сотни врачей .

По-прежнему независимо от происхождения в арбатском ареале жили и селились прозаики, поэты, художники, композиторы, артисты Императорских театров, ученые, профессора, в том числе Московского университета. Их притягивал Старый Арбат, возможность постоянного общения с себе подобными. Правда, на самой улице Арбат официально зафиксирован в 1917 году один художник, точнее, художница — Евгения Зайднер, впрочем, малоизвестная. Зато художники и скульпторы расселились в арбатских переулках .

Скажем, здесь жили: Николай Андреев (Большой Афанасьевский переулок, 27), создавший выдающийся памятник Николаю Гоголю; Михаил Гермашев (Воздвиженка, 6) — автор прекрасной картины «Улица Арбат»; Илья Остроухов (Трубниковский переулок, собственный дом) — русский живописец, передвижник; Василий Никитич Мешков (Воздвиженка, 4) — российский живописец, портретист. В доме № 27 на Арбате давал уроки рисования и живописи сорокадвухлетний Константин Юон (Трубниковский переулок, 4), заявивший о себе жизнерадостными картинами. Вторую половину жизни — художник умер в 1958 году — он успешно творил в Советской стране .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

Что касается архитекторов, то на самой улице в 1917 году они числились в двух домах — № 9 (Афанасий Настович) и № 28 (Владимир Янушкевич). Но напомню, что в Денежном переулке, 12 жили братья Виктор и Леонид Веснины — будущие академики, именем которых был назван в советское время переулок. Архитекторы также селились в Большом НиколоПесковском, Малом Власьевском, Гагаринском, Большом Афанасьевском, Староконюшенном, Скатертном, Столовом переулках, в Сивцевом Вражке, на Собачьей площадке… Нетрудно заметить, что на улице Арбат проживало немало преподавателей гимназий, училищ, курсов, домашних учителей и учительниц .

Арбат славился также присяжными поверенными (в России в 1864– 1917 годах адвокат на государственной службе при окружном суде или судебной палате), их помощниками, присяжными стряпчими (частный поверенный и ходатай по делам), то есть юристами, адвокатами. Как мы убедились, на самой улице было около 30 присяжных поверенных, а переулки были буквально наводнены ими .

Отметим, что предреволюционный Арбат еще был убедительно представлен дворянами, хотя, пожалуй, их было меньше, чем врачей. Но реальную силу имели, конечно, купцы, предприниматели. Капиталисты. Тут и мелкие да средние торговцы цветами, часами, бельем, шляпами, и предприниматели посолиднее — мануфактурщики, владельцы солидных магазинов, да и, скажем, у господина Усачева москательные товары продавались на широкую ногу. А господа Хармаджаев из № 8 и Тер-Акопов из № 11 занимали важнейшие посты в торгово-промышленных товариществах .

Понятно, что совсем «серые герои» (Зайцев) в адресную книгу «Вся Москва» практически не попадали. Скажем, запись о том, что некий Василий Козырев занимался городской ассенизацией, встретилась с указанием на то, что он имел собственный дом и руководил «ассенизационным обозом» .

Теперь о, так сказать, арбатской инфраструктуре. Прежде всего, улица славилась лечебницами. На первом месте — лечебница Общества русских врачей в № 25, о которой мы уже говорили. Она вела прием «по всем специальностям» с 11 часов до 15 часов с мизерной оплатой (20 коп.), а бедных обслуживала вообще бесплатно. Распорядителем был известный врач, доктор медицины, старший врач Софийской детской больницы Виктор Розанов .

Среди частных лечебниц назовем: зубные — Якова Берлина в доме Чулкова (Арбат, 38), Евгения Гейбовича (№ 5), Петра Тихонова (№ 35) и Берты Эйтинтон (№ 30); лечебницу по всем специальностям Бейнуса Левина-Эпштейна (№ 43); Ново-Арбатскую лечебницу Владимира Матекина (№ 49);

лечебницы Павла Субботина (№ 17) и Рафаила Фридмана (№ 30). Упомя

<

АРБАТ, 9

нем и химико-бактеорологический медицинский кабинет на Арбате, 5 Василия Кедровского — доктора медицины, профессора Московского университета, директора бактеорологического Института им. Г. Н. Габричевского. В доме № 33, на углу Арбата и Калошина переулка, как мы знаем, в доме Городской управы располагался Шестой городской бесплатный родильный приют Ревекки Спокойной, работавшей со своей сестрой Тамарой Соломоновной. На Арбате, 29 практиковал акушер Семен Цацкин, а в доме № 51 находилась лечебница по женским болезням Екатерины Шауфус-Потемкиной. На углу Мерзляковского переулка и Большой Никитской улицы в доме Александрова располагался Гинекологический институт .

Добавлю к этому, что на Собачьей площадке действовала лечебница имени князя В. А. Долгорукова при комитете «Христианская помощь», а различные частные лечебницы располагались в Большом и Малом Афанасьевских, Денежном, Мерзляковском, Николо-Песковском, Серебряном, Староконюшенном, Трубниковском переулках, на Поварской улице, у Никитских ворот, на Большой и Малой Никитских улицах. В Денежном, 14 действовала новейшая радио-лечебница приват-доцента Московского университета Гавриила Гамбарова .

Всего в арбатском ареале насчитывалось свыше 50 (!) разных лечебниц!

Важной особенностью улицы Арбат и ближайших переулков являлись учреждения, заботящиеся о женщинах. Прежде всего, в доме № 25 находилось Московское отделение Российской лиги равноправия женщин, которое ставило своей целью «достижение женщиной гражданского и политического равноправия». В Филипповском переулке, 9 расположился Московский первый женский клуб. В доме Филатовой на Арбате работала Женская гимназия и пансион М. И. Житц Министерства народного просвещения, которая пользовалась полными правами правительственных гимназий. При гимназии имелся детский сад! Учредительницей и начальницей гимназии была Мария Житц .

В доме № 39 также располагалась Женская гимназия А. С. Алферовой и кинотеатр «Ампир». Алферовская гимназия считалась одной из самых передовых в Москве по качеству преподавания, организации учебного процесса и даже форме одежды гимназисток. Алферова преподавала математику, а ее муж — российскую словесность. С 1909 года в гимназии начал работать приехавший из Киева Г. Г. Шпет — в будущем светило русской и мировой философии. В то время он собирал материалы для книги по истории педагогики. Одним из первых в мире Шпет приступил к разработке основ философии языка, семиотики. В работе «Внутренняя форма слова» философ писал, что «смерть имеет разное значение применительно к антропологическому инди

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

виду и социальному субъекту: физическая смерть первого еще не означает смерти его как социального субъекта. Последний живет, пока не исчезло какое бы то ни было свидетельство его творчества» .

В доме № 15 по Криво-Арбатскому переулку действовала Женская гимназия Н. П. Хвостовой, выпускникам которой предоставлялось право поступления без экзаменов в Женский медицинский институт и другие высшие учебные заведения. В Столовом переулке, 10 работала Женская гимназия М. Г. Брюхоненко, в которой, кроме обязательных предметов, преподавались рисование и лепка, пение и танцы. В Никольском переулке, 22 «горел»

Очаг для детей слушательниц высших курсов и других женщин, занятых интеллигентным трудом. Им заведовала Мария Чехова, читавшая лекции на Московских женских педагогических курсах и содержавшая женскую гимназию (жила в Гагаринском переулке, 33). На Большой Молчановке, 18 располагалось Общество попечения о детях народных учителей и учительниц, а в Мерзляковском переулке работала столовая Общества вспомоществования учащимся женщинам в Москве .

Кстати, на улице и в переулках находился целый ряд разнообразных училищ: Тверское 3-е начальное городское училище для мальчиков (Арбат, 21);

Смоленское 1-е начальное городское училище для девочек (Никольский переулок, дом Ростовцевой); Реальное училище Общества преподавателей (Арбат, 51); 1-е смешанное вспомогательное городское начальное училище Арбатского района (1-й Левшинский переулок, 19); Коммерческое училище А. Л. Плестерера (Арбатская площадь, дом Савостьянова) .

В арбатском ареале находились редакции многих московских периодических изданий. На самой улице располагались: конторы редакций «Медицинского обозрения» (№ 25) и музыкального журнала «Свирель Пана» (№ 4);

в доме № 36 с 1892 года находилось просветительное книгоиздательство «Посредник», основанное в свое время в Петербурге по инициативе и при непосредственном участии Льва Толстого. Его бессменным руководителем был педагог и публицист Иван Горбунов-Посадов. Он же возглавлял издательство «Календаря для каждого», «Сельского и деревенского календаря» .

Иван Белоусов вспоминал: «И. И. Горбунов-Посадов, состоявший во главе издательства фирмы “Посредник”, сам пишущий стихи, любовно относился ко всем начинающим писателям, особенно выходцам из народа. И. П. Горбунов был близок к Л. Н. Толстому» .

В арбатских переулках «Вся Москва» зафиксировала редакции и конторы: «Бюллетени литературы и жизни» (Хлебный, 1); «Вестник воспитателя»

(Староконюшенный, 32); «Летописи Историко-родословного общества в Москве» (Трубниковский, дом Савеловой); «Русский архив» (Денежный, 3);

АРБАТ, 9

«Судебная летопись» (Сивцев Вражек, 20); «Вестник бухгалтерии» (Дегтярный, 2); «Ветеринарная жизнь» (Проточный, 4); «Ежегодник Московского архитектурного общества» (Ермолаевский, 17); «Журнал для женщин»

(Ермолаевский, 26) и другие .

Впечатляющий перечень изданий, раскрывающий духовное лицо Старого Арбата!

«Вся Москва» также зафиксировала наличие в Москве украиноведческого журнала: «“Украинская жизнь”. Редакция и контора — Новинский бульвар, дом 103, кв. 39. Тел. 344–48. Редактор И. Я. Шеремецинский» .

Журнал выходил с 1912 года, а в конце 1916 — начале 1917 года в его работе принимал непосредственное участие Михаил Грушевский. Кстати, в конце 1916 года были подведены итоги работы «Украинской жизни» за пять лет .

За это время в журнале было напечатано около 700 статей и заметок по разным украиноведческим вопросам. Самую большую группу (свыше 200) составляли публицистические статьи, в том числе около 50 — о российско-украинских отношениях. Далее следовали статьи на общие темы (40), о Галичине, Буковине и Венгерской Руси (37), о национальной школе (16), о культурно-просветительских и научных организациях (13), об украинском вопросе в Государственной думе (12), о положении украинской прессы (11), о польско-украинских отношениях (11), прочее. 80 статей было напечатано по исторической проблематике, около 40 — по истории литературы и литературной критике, по вопросам права и экономики — 23 статьи, искусства — 21, этнографии и филологии — 12 .

Саликовский сделал заключение о том, что, благодаря «Украинской жизни», к украинству сознательно приобщались сотни, а может и тысячи оторванных от родины соотечественников, а также отметил, что журнал «удалось серьезно заинтересовать украинским вопросом отдельных представителей российской интеллигенции» .

В подготовке журнала принимали участие Александр Хруцкий, Зиновий Моргулис, Леонид Абрамович (Бурчак), Владимир Винниченко .

Чтобы представить себе творческие масштабы и горизонты «Украинской жизни», достаточно перечислить фамилии авторов, которые в журнале печатались: Николай Василенко, Владимир Винниченко, Дмитрий Донцов, Сергей Ефремов, Федор Корш, Агатангел Крымский, Анатолий Луначарский, Федор Матушевский, Михаил Могилянский, Симон Петлюра, София Русова, Степан Сирополко, Петр Стебницкий, Николай Сумцов, Иван Франко, Михаил Чубинский, Алексей Шахматов и другие .

Наконец, о различных обществах, которые были популярны в предреволюционной Москве. Если поинтересоваться литературно-аристократически

<

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

ми обществами, действующими в городе (их насчитывалось 14), то увидим, что половина из них находилась в арбатском ареале: Московское общество искусства и литературы, Литературно-художественный кружок московской молодежи, Московский кружок любителей сценического искусства, Московская лига любителей сценического искусства, Общество «Московский драматический салон». Кстати, последние два общества располагались недалеко от дома № 9 — в Староконюшенном, 4. А в доме № 5 этого переулка находилось Московское художественное ателье, которое ставило перед собой задачу «приходить на помощь необеспеченным талантливым художникам путем предоставления им заказов» .

Председателем Общества деятелей периодической печати и литературы и директором Литературно-художественного кружка (Большая Дмитровка, дом Вострякова) был брат Ивана Бунина Юлий Алексеевич, живший в Староконюшенном переулке, 32. Владислав Ходасевич, посещавший кружок с начала ХХ столетия и до 1917 года, вспоминал, что «в нем совершались важные литературные события». Тут выступали Константин Бальмонт, Андрей Белый, Максимилиан Волошин, Вячеслав Иванов, Корней Чуковский, Николай Бердяев и другие. Мариэтта Шагинян, попавшая на заседание «знаменитого в Москве Литературно-художественного кружка» в 1909 году, вспоминала о выступлении Валерия Брюсова по случаю 100-летнего юбилея со дня рождения Николая Гоголя .

Вера Муромцева-Бунина, вспоминая о своем знакомстве с Иваном Алексеевичем в 1906 году, писала: «Он стал приглашать меня на заседание “Общества любителей российской словесности”… Там будет говорить председатель Общества, сам Петр Дмитриевич Боборыкин, потом Вересаев прочтет рассказ о войне, а затем с новыми стихами выступит и он…»

В 1917 году председателем Общества был Алексей Грузинский, а Бунин числился «временным председателем». Кстати, казначеем Общества был известный переводчик Тараса Шевченко Иван Белоусов .

Председатель Первого литературно-драматического и музыкального общества им. А. Н. Островского и директор Московской консерватории Михаил Ипполитов-Иванов жил на Большой Никитской, 13. На этой улице (дом № 50) жил и Владимир Немирович-Данченко — директор Московского художественного театра, член комитета Общества русских драматических писателей и оперных композиторов .

А еще были общества музыкальные и певческие, педагогические, психологические и философские… Московский отдел Российского теософического общества находился в Сивцевом Вражке, 20, там же в № 4 работало Общество распространения камерной музыки, а Историко-родословное общество

АРБАТ, 9

располагалось в Трубниковском переулке (дом Савеловой). Мариэтта Шагинян, узнавшая этот особый, довольно замкнутый круг общения по духовным интересам, вспоминала: «Весь мир, как в игрушечном домике, вращался, казалось, лишь в стенах Психологического, Философского, Литературно-художественного кружков, “Общества эстетики”, “Дома песни” и так далее» .

Обращают на себя внимание общества, помогающие неимущим, в частности, детям, в одном из них участвовала и собственница дома № 9 Елена Ромейко. В них активно работали многие другие арбатцы (Братолюбивое общество снабжения неимущих, Братство святого Николая и другие) .

Одним предложением скажу о том, что не мог не заметить читатель, — о разнонациональности Арбата .

В самом конце замечу, что улица Арбат к 1917 году была полностью телефонизирована. Большинство жильцов, которые названы, имели телефоны .

Четырехзначные. Но много было и пятизначных номеров .

ГЛАВА 6. ДОМ № 9 И ВБЛИЗИ НЕГО

–  –  –

ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

И СТАРЫЙ АРБАТ

Д ля нашего рассказа не имеет никакого значения, кто и как относился или относится к Октябрьской революции. Мы только фиксируем, что в 1917 году произошло, казалось бы, необратимое: была отменена частная собственность. В дневнике Юрия Олеши есть запись: «В конце концов, для меня ясно (из глубины идет эта ясность) — ясно, что все дело в том, что уничтожена собственность… Надо признаться: я мелкий буржуа, который мечтал бы всю жизнь стать крупным хозяином. Ужасно, но это так .

В крови, в клетках мозга» .

В арбатском контексте хочу сказать, что речь идет не только о частной собственности в общепринятом, наиболее частом понимании, но и — на предметы искусства, живописные полотна и т. д. Скажем, в арбатском ареале жил известный купец и страстный коллекционер Михаил Морозов, в собрании которого насчитывалось 60 икон, 10 скульптур и около 100 картин. Он был обладателем огромного собрания произведений русских мастеров: Боровиковского, А. и В. Васнецовых, Коровина, Левитана, Перова, Серова, Сурикова и других .

Морозов был одним из первых в России собирателей искусства импрессионистов, у него хранились картины Боннара, Дега, Гогена, Мане, Моне, Ренуара и других художников. И еще. Многие представители московской, арбатской буржуазии, в большинстве своем принадлежавшие к купечеству, жертвовали свои деньги — огромные — на культуру и науку, буквально преобразуя духовное лицо Москвы и Старого Арбата. В начале века в Москве было уже 30 музеев. Среди них особое место занимал открытый в 1912 году Музей изящных искусств, обязанный во многом своим основанием богатому купечеству. В 1913 году в Москве был открыт первый в Европе театральный музей, созданный на базе коллекции купца А. А. Бахрушина. С именем промышленника А. Л. Шанявского связано создание в Москве Народного университета в доме № 4 на Арбате, то есть

АРБАТ, 9

напротив дома № 9. По словам Иммануила Левина, «дом Шанявского на Арбате — это частица общемосковской духовной культуры». Предоставим слово одному из последних представителей купеческого сословия П. А. Бурышкину:

«Широкая благотворительность, коллекционерство и поддержка всякого рода культурных начинаний были особенностью русской торгово-промышленной среды. Третьяковская галерея, Щукинский и Морозовский музеи современной французской живописи, Бахрушинский театральный музей, собрание русского фарфора А. В. Морозова, собрания икон С. П. Рябушинского, собрания картин В. О. Гиршмана, Е. И. Лосевой и М. П. Рябушинского, Частная опера С. М. Мамонтова, Опера С. И. Зимина, Художественный театр В. С. Алексеева-Станиславского и С. Т. Морозова, равно как и Н. Л. Тарасова... В. А. Морозов и “Русские ведомости”, М. К. Морозова — и Московское философское общество, С. И. Щукин — и философский институт при Московском университете... Найденовские собрания и издания по истории Москвы...» Далее Бурышкин признавался в невозможности припомнить все «памятники жертвенности представителей “темного царства”» .

Так вот, в 1917 году к власти пришли люди, которым частная собственность вообще стояла поперек горла, тем более в упомянутом ракурсе, а буржуазия, купечество были для них смертными врагами. По утверждению арбатца Николая Бердяева, этим людям были чужды традиции русской культуры (сиречь — и арбатской), их отцы и деды были безграмотны, лишены всякой культуры. Этим людям было присуще злопамятство по отношению к людям старой культуры, которое на момент торжества революции перешло в чувство мести. Бердяев считал, что этим многое психологически объясняется .

По его мнению, появился новый антропологический тип, в котором уже не было доброты, расплывчатости, некоторой неопределенности очертаний прежних русских лиц. Не было малейшего сходства с лицами старой русской интеллигенции, которая готовила революцию .

В то же время Бердяев писал, что «озлобленность деятелей революции не может не отталкивать, но судить о ней нельзя исключительно с точки зрения морали». Философ считал смешными и жалкими суждения о революции с точки зрения нормативной религии и морали, нормативного понимания права и хозяйства. Ибо «революция подобна смерти, она есть прохождение через смерть…» .

Но сам Бердяев во время Февральской революции 1917 года пришел с Арбата на Манежную площадь и убеждал офицера не стрелять в народ .

И войска тогда не открыли стрельбу… Чтобы зримо представить себе новый, послереволюционный тип милитаризованного большевика (преимущественно выходца из крестьян), очер

<

ГЛАВА 7. В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ

ченный Бердяевым, напомню картину Бориса Кустодиева «Большевик»

(1920). Над городом и людьми вознесся в широком и неукротимом шаге великан со свирепым лицом и горящими глазами — в руках гигантский красный флаг. Его поступь никак не соотносится с человеческим потоком внизу, он идет сам по себе, буквально втаптываясь в гущу людей. При всей условности и символичности живописного полотна нельзя не видеть, что каждый последующий шаг исполина стоит жизни многих людей, находящихся внизу под его заоблачной головой, точнее вокруг его сапог (вздрагиваешь, вспомнив ахматовские строки: «И безвинная корчилась Русь под кровавыми сапогами...»). В следующее мгновение большевик разрушит церковь с беззащитным куполом, стоящую на его пути... Так и произошло в действительности. По словам Бориса Зайцева, «это было самое разудалое и полоумное время революции, когда разрушали церкви...». Бескомпромиссный великан уничтожил на Арбате много церквей, безжалостно растоптал множество достойных арбатцев.. .

Что он ощущал тогда, «интеллигент русский», «гражданин Арбата»?

Буквально вслед событиям Борис Зайцев писал: «Многие поумирали. А кто выжил, кто остался, те узнали, жизнь, грозный и свирепый лик твой. Из детей стали мужами. Окрепли, закалились, поседели. Некогда уж больше веселиться, и мечтать, меланхоличничать. Борись, отстаивай свой дом, семью, детей. Вези паек, тащи салазки, разгребай сугробы и коли дрова, но не сдавайся, русский, гражданин Арбата. Много нагрешил ты, заплатил недешево .

Но такова жизнь…»

Находясь ныне на Арбате, нельзя не вспомнить тех арбатцев, которые в то смутное время страдали не только физически, но и духовно, которые разве что поседели, но не смогли окрепнуть в исторически новых условиях, не закалились революционными событиями, а перестали мечтать и надеяться, застыли в пронзительном отчаянии от невосполнимых потерь и явной для них бессмыслицы и несправедливости происходящего, от изнурительного понимания того, что все пропало, что ничего не осталось, ничего нет и, кажется, быть не может…

–  –  –

Насколько трагическим было такое восприятие нового мира, можно представить себе, памятуя, скажем, о смысле религиозной философии Николая Бердяева. Для него вопрос о Боге был и вопросом о Высшем Смысле. Нет Бога — ничего нет… Иисус Христос был для философа в высшей степени реален и бесспорен — и религиозно, и мистически, и житейски, и исторически. За десять лет до революционного разлома России Бердяев исповедально писал: «…Я сделался благочестивым человеком, я каждый день молюсь Богу, крещусь и соединяю себя внутренне с Христом во всех важных случаях жизни и во имя Его пытаюсь делать все значительное, что способен, и прежде всего писать. Я твердо решил стать философским слугой религиозного движения, использовать свои философские способности и знания для защиты дела Божьего, бороться силой своего разума с антирелигиозной ложью и в светской культуре расчищать почву для торжества религиозной истины» .

Такая человеческая и философская позиция была совершенно несовместима с новым, советским строем. И не только для философа Бердяева. Вспоминается жизненная ситуация с персонажем романа «Сивцев Вражек» Михаила Осоргина солдатом Григорием, который в конце концов покидал бездуховную Москву: «На выносливых плечах уносил Григорий свою старую веру, свою человеческую правду — из земли разврата к киевским угодникам, а то и дальше, куда заведет прямая дорога прямого и крепкого в вере человека...»

Наивно было бы полагать, что Старый Арбат уничтожал исключительно пришлый, невежественный крестьянский народ.

Как совершенно точно подметил Борис Зайцев, на Арбате были и свои — местнорожденные — «серые герои»:

«Проносились новые автомобили, грузовые, полные людей вооруженных, тех же серых все героев; заработала машина Смерти; заработала машина голода. И прежние подвальники и медники, и вся мастеровщина, туго жизнью пригнетенная, из щелей повыползала, из темных нор своих и вверх задвигалась. “Попировали, и довольно! Нынче наш черед!”

ГЛАВА 7. В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ

Выходи, беднота, тьма, голь и нищенство, подымай голос, нынче твой день» .

Все это сплавилось в головах новых властителей Арбата с эйфорией всепланетной победы пролетариата, с ожиданием мировой социалистической революции, о которой уважаемые арбатцы раньше ничего не слышали и слышать не хотели. Весьма точно написал Андрей Белый: «Я воспитывался в среде, где о Марксе (не говорю уже о Ленине) не хотели знать» .

Профессор Преображенский (Булгаков «поселил» его на Пречистенке как раз со времени создания большевистской партии, в 1903 году. Интересно, что в это время жильцы под фамилией Преображенские числились и в доме № 9.) возмущался: «Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев! Это никому не удастся… тем более людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на двести, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают собственные штаны!» Преображенский считал, что разруха в большевистской стране закончится только тогда, когда каждый из новых революционных хозяев жизни «вылупит из себя мировую революцию, Энгельса и Николая Романова, угнетенных малайцев и тому подобные галлюцинации, а займется чисткой сараев — прямым своим делом...» .

Уже упомянутый Бердяев сформулировал, на мой взгляд, исчерпывающую максиму о революции вообще и об Октябрьской революции в частности:

«В революции происходит суд над злыми силами, творящими неправду, но судящие силы сами творят зло...» Франк, осуждая революционное насилие, также писал: «Дух насилия привит самодержавием: зло родит зло» .

Следовательно, именно Октябрьская революция нарушила генный код Старого Арбата, поставила этот район в исторические обстоятельства, которые привели его к краху. Если раньше на протяжении веков Арбат развивался эволюционным путем, и даже замена дворянского Арбата на капиталистический проходила постепенно и мирно, то Великий Октябрь имел яростно молниеносный и неприкрыто насильственный характер, особенно для такой исключительной местности, как Арбат, с его непролетарским населением .

В народе говорят: «Было время — осталось одно безвременье».

Арбат особенно болезненно ощутил это после того, как победила Октябрьская революция, и все коренным образом изменилось, о чем страдал Борис Зайцев:

«И ты увидел наконец, Арбат, опять войну — не детскую, как прежде, не задорно-шуточную (подразумевается, что Первая мировая война не затронула Старый Арбат непосредственно. — В. М.), нет, но настоящую войну, братоубийственную, с треском пулеметов, с завыванием гранат. Туго пришлось тебе, твоим спокойным переулкам, выросшим на барственности, на библиоте

<

АРБАТ, 9

ках и культурах, на спокойной сытости, изящной жизни... Неделю ты прислушивался, как громили бомбами — ныне не Пресню уж, а самый Кремль. И за дверьми, за ставнями шептал: “Не может быть, нет, невозможно!” Но пока шептал, уж новое пришло на твои камни, в серенькие дни ноябрьские, спустилось крепкой, цепкой лапой, облепило стены сотнями плакатов и декретов, выпустило новые слова, слуху несвычные, захватило банки, биржи, магазины и твои, спокойный, либеральный и благополучный думец, сейфы и бриллианты .

Ты же протирал глаза, о обыватель, гражданин и пассажир международных lux’ов, посетитель вод, Карлсбадов, Киссингенов; ты, страдавший ожиреньем сердца, ощутил, что все заколебалось в смутном дьявольски-бесовском танце» .

Борис Зайцев в очерке «Улица Св. Николая» описал удивительно красочно, как возвращались в начале 1918 года в Москву и шли через Арбат солдаты с брани. «Ночью, отлипая смутными гурьбами от площадок, крыш вагонов, буферов тех поездов, что добирались кое-как до Брянского, хмурые и молчаливые, с котомками через плечо, валят они валом неслабнущим, в темноте Арбата, к площади. “Эй, товарищ, как к Рязанскому?” Все Русь и Русь. Рязань, Тамбов, Саратов, все спешат домой, подальше от окопов, смерти хладной, голода. Грязь, вши и мрак. Грязь, хлад в Москве, стон, вой и мерзость и в вагонах тех, куда спешат, стремятся на родину — в ту же мразь беспросветную. Арбатский житель, с ними повстречавшись, пожимается, карманы попридерживая — впрочем, пусто в них, как и в желудке — но сермягам и не до его карманов. Может быть покоен. А последнее пальтишко стащут с него в переулке, вежливо прикладывая дуло револьвера к уху. Ну, что ж, отдавать, так отдавать! Все равно, нету ничего. Ни дров, ни хлеба, ни угла — скитайся, голь, святая бедность! И скитаются и мерзнут, темной ночью, в сумраке пустынных ветров .

Но и утро занимается над городом. Пробрели все серые герои, призакончились убийства, грабежи и казни — солнце продирается в туманах инея, в огнезлатистых пеленах, столбах жемчужно-радужных. Пар от всего валит, что дышит… Люди новой, братской жизни, парами и в одиночку, вереницами, как мизерабли долин адских, бегут на службу, в реквизированные особняки, где среди тьмы бумаг, в стукотне машинок, среди брито-сытых лиц начальства в куртках кожаных и френчах будут создавать величие и благоденствие страны .

Вперед, вперед! К светлому будущему! Братство народов, равенство, счастье всесветное. А пока что, все ворчат. И все как будто ненавидят ближнего .

Тесно уж на тротуарах, идут улицей. Толкаются, бранятся. Барышня везет на саночках поклажу. Малый со старухой, задыхаясь, тащит на веревке толстое

ГЛАВА 7. В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ

бревно, откуда-то слимоненное. А магазины запертые сплошь, уныло мерзнут промороженными стеклами. И лишь “Закрытые распределители” привлекают очереди мизераблей дрогнущих — за полуфунтом хлеба. Да обнаженные витрины двух иль трех советских лавок выставляют пустоту свою… Но не задумывайся, не заглядывайся на ничто: как раз в морозной мгле ты угодишь под серо-хлюпающий, грузный грузовик с торчащими на нем солдатами, верхом на кипах, на тюках материи, иль на штанах, сотнями сложенных .

А может задавить автомобиль еще иной — легкий, изящный. В нем, конечно, комиссар — от военно-бритых, гениальных полководцев и стратегов, через товарищей из слесарей, до спецов, совнархозов — эти буржуазией и покойней. Но у всех летящих общее в лице: как важно! как велико! И сиянье славы и самодовольства освещает весь Арбат. Проезжают и на лошадях. Солдат на козлах, или личность темная, неясная. В санях, за полостью — или второстепенный спец, или товарищ мастеровой, но тоже второстепенный, в ушастой шапке, вывороченной мехом куртке. Это начальство едет заседать, решать, вязать. С утра весь день будут носиться по Арбату резвые автомобили, снеговую пыль взрывая и гудя. Чтоб не было для них ухабов, обыватель, илот робкий разгребает и вывозит снег. Барышни стучат лопатами; гимназисты везут санки. И солидные буржуи, отдуваясь, чистят тротуар. Профессора, семьями тусклыми, везут свои пайки в салазках…»

Кстати, через десятилетия Зайцев описал в очерке «Паек», как в революционной Москве он и его друзья получали «академический паек»:

«Пайки бывают разные. Я хорошо знаю академический, и всегда буду ему благодарен, буду курить ладан из кадильниц и петь, и славить его, ибо благодаря ему и семья моя, и я сам уцелели, и многие из моих знакомых тоже .

— В среду выдают паек!

Это значит, что писатели из Кривоарбатского, философы с Гагаринского, Гершензон из Никольского и еще многие из других мест двинутся ранним утром, с салазками, тележками, женами, свояченицами на Воздвиженку. Там в кооперативе будут стоять в очереди и волноваться, здороваться с математиками и зоологами, критиками и юристами. А потом наступит, наконец, блаженный час: нагрузят в повозку бараний бок (с бледно-синими ребрами), пуд муки, столько-то сахару, спички, кофе, папиросы… Жены с благоговением взирают. Вот мы везем свое богатство в детской тележке с деревянными колесиками, они скрипят и визжат на весь Арбат, не беда, чередуемся, тащим, когда пересекаем улицу, то старательно сзади поддерживаем поклажу — ведь это все ценное, на целый месяц, стоимость всего этого рубля два, а то и два с половиной. Паек, паек, награда долгих лет признания, известности, как не ценить костей твоего барана и десятков твоих

АРБАТ, 9

папирос? Как не потрудиться над тобой, не развести музыки диссонансов на весь Кривоарбатский?»

А в очерке «Улица Св. Николая» Зайцев по свежей памяти рассказывал, как в переулках «близ Смоленского торгуют молоком, дровами, яйцами .

Мальчишки выкликают: “Папиросы рассыпные, Реже, Ява, Ира!” И краснощекие красноармейцы, молодые люди в галифе, брито-сытые, с красной пентограммой на фуражках, отбирают себе Иру. Полусумасшедшая старуха, в рваной кофте и матерчатых полусапожках, широко расставив ноги, бредет с палкой и бессмысленно бормочет: “Помогите! Помогите!” — и протягивает руку .

Старый человек, спокойный, важный, полузамерзающий, в очках, сидит на выступе окна и продает конверты — близ Никольского. А у Николы Чудотворца, под иконой его, что смотрит на Арбат, в черных наушниках и пальто старо-военном, с золотыми пуговицами, пристроился полковник, с седенькими, тупо-заслезившимися глазками, побелевшим носом, и неукоснительно твердит: “Подайте полковому командиру!”» .

У Ильи Эренбурга есть лапидарное и точное наблюдение: «Газеты сообщали об огромных событиях: наступление немцев, Брестский мир, перезд правительства в Москву, мятеж левых эсеров, начало гражданской войны на Дону. В Москве то и дело постреливали. На Поварской чуть ли не в каждом особняке был штаб анархистов. В кафе поэтов я часто видел на столике рядом с пирожными маузер. Ночью на прохожих нападали бандиты. На собраниях повторяли: “Социалистическое отечество в опасности!” Появилось сообщение о том, что организована “Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем”. А жизнь продолжалась…»

И над всем этим у Бориса Зайцева возвышался рыцарь-созерцатель:

«Рыцарь задумчивый, задумчивый рыцарь с высот дома в Калошином, вниз глядит, на кипение, бедный и горький бег жизни на улице, и цепенеет, в седой изморози, на высоте своей .

А внизу фуры ехали, грузовики с мебелью. Столы, кровати, умывальники; зеркала нежно и небесно отблескивали, покачиваясь на толчках. Люди в ушастых шапках, в солдатских шинелях, в куртках кожаных въезжали и выезжали, из одних домов увозили, а в другие ввозили, вселяли, выселяли, все перерывая, вороша жизнь старую. Туго старой жизни; притаилась в тихих переулках, думает, гадает, выселяется…»

Написано это в Москве в 1921 году. Илья Эренбург, встретивший после революции Бориса Зайцева, вспоминал: «…Про то, что делается вокруг, говорил откровенно: “Не понимаю…”» На самом деле Зайцев очень хорошо все понимал… В каждом слове очерка «Улица Св. Николая» чувствуется живое, глубокое восприятие времени с острой болью за тех арбатцев, которые

ГЛАВА 7. В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ

потеряли все: кто был всем, тот стал ничем. Со своего постамента чуткий рыцарь, наверное, видел и слышал нечто вроде сих блоковских строк:

–  –  –

У Зайцева также есть строки о поэте златовласом — Бальмонте, который вместе со всем Старым Арбатом надеялся на крах Советской власти: «Ну теперь уж близко!» — «Слышали: ведь заговор. Нет-с, когда и среди них пошли раздоры, это агония!»

Бунин, который скорбно «ходил по переулкам возле Арбата», написал об этом времени пронзительное стихотворение:

–  –  –

Это стихотворение в полной мере донесло до нас удручающее состояние души Бунина, потерявшего любимую, старинную Москву… Советский Арбат ему казался тогда жутким и холодным, а люди — жалкими и дикими…

Арбатец Вячеслав Иванов мучительно размышлял:

–  –  –

У самого рыцаря тоже не было полного понимания смутного времени, но не было и ненависти к простонародью — «серым героям», которые перевернули веками устоявшуюся жизнь не только на Арбате, но и во всей России:

кто был ничем, тот стал всем. В конце концов, задумчивый рыцарь лишь созерцал, он хоть и цепенел от ужаса, однако не бунтовал, он, скорее, философ и мыслитель, нежели агитатор и бунтарь… Кстати, выходец из Украины Илья Эренбург («Украинская фантазия, украинский юмор красили суровый облик старой России»), приехавший в Москву из Парижа через Петербург осенью 1917-го, в начале следующего года устроился на работу в Наркоминдел и поселился в арбатском ареале: «…Снял комнату в Левшинском переулке, в профессорской квартире, за сто рублей, иногда обедал в вегетарианской столовой…» Об этой столовой вспоминал и Михаил Грушевский: «Пробовали мы питаться в соседней вегетарианской столовой, где рекламировались картофельные бифштексы и морковные ростбифы…»

Присутствие Арбата 1918 и 1920 годов чувствуется в воспоминаниях Эренбурга того периода: «Как-то я возвращался после литературного вечера с М. О. Гершензоном, который жил в одном из переулков Арбата»; «Иногда в Афанасьевском переулке встречались у актрисы Людмилы Джалаловой»;

«Однажды мы должны были проехать от Покровских ворот к Арбату»; «Мы шли по Арбатской площади, мимо церквушки Бориса и Глеба. Было очень темно, но в окнах копошились слабые огоньки. Вот и Москва, город, на который смотрит весь мир!»

Эренбург интересно рассказал о московских трудностях того времени, в частности, сам он осенью-зимой 1920 года долгое время ходил в пальто, но без штанов: «Хотя я заведовал всеми детскими театрами республики и получал полтора пайка, я чувствовал себя неполноценным: у меня не было штанов». Решить эту проблему удалось только после случайной встречи с

ГЛАВА 7. В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ

Николаем Бухариным, который отправил Эренбурга к председателю Моссовета Леониду Каменеву .

А вот как описывал Арбат летом 1918 года Михаил Осоргин в романе «Сивцев Вражек»: «На Арбате все окна магазинов были забиты досками и запорошены пылью; выставок в окнах не было, вывесок осталось мало, и они ничего не значили. По углам, на перекрестках жались мальчики-папиросники, всегда готовые пуститься наутек». Героиня Алексея Толстого из «Хождения по мукам» Екатерина Рощина вернулась в Москву в 1919 году и поспешила в Староконюшенный переулок: «…На когда-то многолюдном Арбате — ни трамваев, ни извозчиков, лишь редкий прохожий, повесив голову, переходил ржавые рельсы» .

…Между прочим, в начале 1918 года фотопортретист М. С. Наппельбаум сделал первую художественную фотографию Владимира Ленина. Впоследствии он создаст целую галерею портретов большевистского вождя, а жить будет в арбатском доме № 40…

«РЫЦАРЬ ЗАДУМЧИВЫЙ

С ВЫСОТ КАЛОШИНА…»

А вот Арбат — уже нэповский — глазами Бориса Зайцева:

«Снова стал ты изменяться сам, Арбат. И с удивлением взирает рыцарь в латах, рыцарь задумчивый с высот Калошина, что человек опять закопошился за витринами магазинов и за дверками лавчонок, мастерских; что возится и чинит плотник и стекольщик заменяет пулями пробитый бём1 на новый, и старательно расписывает живописец вывеску над булочной .

Вновь толпа нарядней. Вновь стремятся женщины к одеждам, а мужчины — к деньгам» .

Учитывая то, что НЭП начался весной 1921 года, а эти строки написаны в том же году, выходит, что Борис Зайцев первый из писателей оперативно отразил обнадеживающие изменения, обусловленные новой экономической политикой Ленина. Тем более он явно был первым, кто в двух-трех словах отобразил нэповские штрихи в лице именно Арбата... Поистине в очерке «Улица Св. Николая» «через судьбу знакомых улиц и переулков Арбата и Приарбатья осмысливал писатель судьбу России» (С. Шмидт) .

АРБАТ, 9

Весной 1921 года случилось еще одно чудо — на Пасху раздался колокольный звон Ивана Великого, запрещенный в 1918 году. Об этом ходили разные слухи, но писатель К. Коничев в рассказе «Последняя симфония Ивана Великого» написал, что будто бы накануне Пасхи к председателю ВЦИК

Михаилу Калинину пришел известный в Москве издатель Иван Сытин:

«— С чем пожаловали, с какой докукой, Иван Дмитриевич? Садитесь, рассказывайте .



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |


Похожие работы:

«ПРЕДАНИЯ О СВЯТОМ КИПРИАНЕ В УСТЮЖСКИХ ЛЕТОПИСЦАХ XVII-XIX ВЕКОВ Р. П. Биланчук * мена святых Киприана, Иоанна и Марии в устно-пись­ И менной традиции Устюга Великого связаны с этапом первичной христианизации края и организацией в пре­ делах городской округи первых м...»

«Переславская Краеведческая Инициатива Тип документа: рукопись. — Тема документа: природа. — Код: 445. Река Кубрь Река, из чащи вырастая, Немая, светлая, густая, Как бы литая из стекла, Едва текла. Пора разливов миновала, Река ничем не выдавала, Что...»

«2. Современные тенденции и проблемы развития. Actual trends and problems of development. Науменко В. С., Дорофеева Н. Н. nvs.khv@gmail.com ТОГУ, г. Хабаровск, Россия ФОРМИРОВАНИЕ ОБРАЗА ФАНТАЗИЙНОЙ АРХИТЕКТУРЫ В КИНЕМАТОГРАФЕ Абстракт. В статье исследуется история возникновения и развитие архитект...»

«ГРУППОВЫЕ ЭКСКУРСИИ к круизу "Средиземноморье и Адриатика" на лайнере Crown Princess 5* LUX с 18 по 25 августа 2018 года 17 Августа– Вечерние Афины + традиционный ужин в Греческом ресторане В начале экскурсии пешеходная прогулка вокруг Священного холма Акрополя и знакомство с достопримечательностями исторического города в районе Плака. Великолепный...»

«Попова Ирина Михайловна ПРИНЦИПЫ ИЗОБРАЖЕНИЯ ИСТОРИИ В РОМАНИСТИКЕ В. Е. МАКСИМОВА В статье исследуются принципы художественного историзма прозы В. Е. Максимова, доказывается, что символико-метафорический принцип изображения исторических событий преобладал в художественной системе писателя, так как позволял более глубоко выразить концепцию правосла...»

«Г. Л. Муравник Библейские корни генетики В статье представлена попытка выявить библейские корни генетики. Для этого ряд сюжетов Священного писания, в частности история Иакова в период его службы у Лавана, анализируется с позиций современной генетики и ее законов. Помимо этого автором высказано предположение, отвечающее на вопрос: как...»

«1 №1 (55) ЯНВАРЬ Литературный журнал "СИМБИРСКЪ" Литературный журнал "СИМБИРСКЪ" №1 (55), январь 2018 Cодержание Главный редактор Елена Викторовна Водкина (Кувшинникова) "Пиши и пой. Душа, твори!" E-mail: karamz...»

«Русское наследие. Книга битв. За человечество и Справедливость павшим посвящается. Содержание От Автора 3 Необходимые пояснения Предисловие 9 945 год – каспийский поход князя Игоря 13 965-966 годы – хазарский поход князя Светослава 15 968-969 год...»

«Министерство образования Российской Федерации РОСТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ к лабораторным занятиям по курсу “ОБЩАЯ ГЕОЛОГИЯ” Часть 3 МАГМАТИЧЕСКИЕ ПОРОДЫ для студентов 1 курса очного отделения геологически...»

«К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А.С.ПУШКИНА ПУШКИНСКАЯ БИБЛИОТЕКА РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ К А Н Д И Д А Т ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК Э.Г.БАБАЕВ, К А Н Д И Д А Т Ф И Л О Л О Г И Ч Е С К И Х НАУК С.Г.БОЧАРОВ, ЗАСЛУЖЕННЫЙ РАБОТНИК КУЛЬТУРЫ Р С ф С Р С. С. Г Е Й Ч Е Н К О, К А Н Д И Д А Т ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК B....»

«УДК 81'276 ЖАРГОН ФУТБОЛЬНЫХ ФАНАТОВ КАК СОЦИОКУЛЬТУРНОЕ ЯВЛЕНИЕ Березовский К.С. Научный руководитель – д. ф. н., профессор Фельде О.В . Сибирский федеральный университет Зависимость языка и культуры социума, в котором бытует язык, подчёркивали многочисленные исследователи, среди которых В. фон Гумбольдт, Ф....»

«GG& STUDIES ENDER К ниж ная сери я ГЕНДЕРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ* осн о ван а в 2001 году п р и поддерж ке Ф онда Дж. Д. и К Т. М акартуров Редакционный совет серии Рози Брайдотти Ольга Воронина Елена Гапова Элизабет Гросс Татьяна Жданова Ирина Жеребкина — председатель Еле...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН КАЗАХСТАНСКО-АМЕРИКАНСКИЙ СВОБОДНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЦЕНТР МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ И ИННОВАЦИОННЫХ ПРОГРАММ ПРИ ВОСТОЧНОМ ОТДЕЛЕНИИ КАЗАХСТАНСКОГО ОБЩЕСТВА ФИЛОСОФОВ "КАЗАХСТА...»

«Сценарий Ретро – посиделки в Мошковском краеведческом музее 6 августа 2016 г. Ведущий 1: Добрый день, дорогие друзья! Как часто мы повторяем эти слова, не задумываясь о смысле сказанного. Но если вдуматься. Добрый – и весь м...»

«ВЫПУСК 13 (120) АВГУСТ, 2017 Международный Образовательный Историко Культурный интернет-проект "История Государства Российского" был создан в марте 2010 года, как Исторический проект по работе с молодежью. В мер...»

«Кураева Юлия Геннадьевна КАДРОВОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ СТРАХОВЫХ ОРГАНОВ В УСЛОВИЯХ ФОРМИРОВАНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОЙ МОНОПОЛИИ НА СТРАХОВАНИЕ В статье описывается кадровое обеспечение страховых органов в условиях формирования государственной монополии на страхование в пе...»

«С. В. Леонов Партийная система России (конец XIX в.—1917 год)// ВИ. 1999. №11-12. Партии, созданные в конце XIX — начале XX в., не только боролись за власть, но и пытались — сквозь призму своих идеологий выражать различные социальные интересы и реализовав свои доктрины на практике. Конкуренция между партиями являлась, таким обра...»

«Аликин Виктор Анатольевич Й. ХЕЙЗИНГА И Ж. ДЕЛЕЗ: ОБ ОНТОЛОГИЧЕСКИХ ГРАНИЦАХ ИГРЫ В статье затрагивается тема онтологии игры, её границ и смысла. Даётся сравнение двух принципиально различных философских взглядов на вопрос, представленных одними из наиболее известных исследователей игры Й. Хейзингой и Ж. Делезом. Различие обнар...»

«Воспоминания современников о Н. В. Гоголе. Николай Васильевич Гоголь gogolnikolai.ru Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://gogolnikolai.ru/ Приятного чтения! Воспоминания современников о Н. В. Гоголе. Николай Васильевич Гоголь Т. Г. ПАЩЕНКО[1 Тимофей Григорьевич Пащенко вместе со своим братом Ивано...»

«ЗАГОРУЛЯ Татьяна Борисовна АКТУАЛИЗАЦИЯ ТОЛЕРАНТНЫХ СВОЙСТВ ЛИЧНОСТИ В ОБРАЗОВАТЕЛЬНОМ ПРОЦЕССЕ 13.00.01. – общая педагогика, история педагогики и образования АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата педагогических наук Екатеринбург – 2005 Работа выполнена в ГОУ ВПО "Уральский госуд...»

«УДК 94(73) Теленьга Марина Павловна Telenga Marina Pavlovna преподаватель кафедры зарубежного Lecturer, Foreign Regional Studies регионоведения и дипломатии факультета and Diplomacy Department, School of History, истории, социологии и международных отношений Sociology and International Relatio...»

«Демидова Елена Анатольевна преподаватель ГБОУДОД г. Москвы "ДМШ имени Г.Ф. Генделя" Н.А. Римский-Корсаков и придворная певческая капелла Николай Андреевич Римский-Корсаков был назначен помощником управляющего Пр...»









 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.