WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 


Pages:   || 2 |

«Было это весной 1928 года. Сотрудники «Крестьянской газеты» чувствовали с ебя именинниками. Не раз они получали письма от А. М. Горького со штемпелем «Сорренто». В пись мах истосковавшийся по родине ...»

-- [ Страница 1 ] --

1928

«ВОТ МЫ, НАКОНЕЦ, И ДОМА!»

Было это весной 1928 года .

Сотрудники «Крестьянской газеты» чувствовали с ебя именинниками. Не раз они получали письма от А. М .

Горького со штемпелем «Сорренто». В пись мах истосковавшийся по родине писатель говорил о большой работе

газеты среди крестьянства, о том, что «тяжелая колымага

русской деревни усилиями партии и советской власти

приобщается к культуре» и что «это едва ли не самое

замечательное явление послеоктябрьской русской и даже мировой истории» .

Он не раз повторял эту мысль, утверждая, что путь к социализму лежит через неустанную борьбу с темнотой деревни, с дикой отсталостью окраин бывшей Российской империи .

Но самым радостным в этих письмах было сооб щение, что Горький решил покинуть Сорренто и при ехать «окончательно» на родину .

28 марта Горькому исполнилось шестьдесят лет. В этот день Советская страна широко отметила день ро ждения и тридцатипятилетние литературной деятельности своего выдающегося сына .

В постановлении Совета Народных Комиссаров СССР, опубликованном в центральных газетах, было указано на «исключительные заслуги этого великого р еволюционного писателя, творчество которого не разрывно спаяно с жизнью трудящихся масс нашей страны и их борьбой против дореволюционной царской и капиталистической России» .

В словах правительственного постановления сжато и выразительно говорилось о Максиме Горьком —писателе и революционном деятеле, славном буревест нике революции, страстном борце «против вр агов первой в мире рабоче-крестьянской республики» .

Решение правительства заканчивалось так: «Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет ознаменовать настоящим актом огромные за слуги Алексея Максимовича Пешкова перед рабочим классом, пролета рской революцией и перед Союзом Советских Соци алистических Республик» .

Приезда писателя на родину ждали давно, особенно после того, как в начале ноября прошлого года о пре дстоящем приезде сообщили «И звестия». Назывались даже сроки, но шли месяцы, а Горький оставался в Италии .

Доносились слухи о его нездоровье. Строились всякие догадки о причинах, задерживающих приезд. Догадки эти волновали людей, страстно желавших увидеть своего писателя .

Теперь, после торжественно отмеченного двойного юбилея, когда со страниц всех газет смотрело лицо юб иляра, ни у кого больше не оставалось сом нений — Горький приедет, и приедет скоро!

Работники «Крестьянской газеты» уже в середине мая узнали от замредактора С. Б. Урицкого, что Горький в конце мая покинет Италию. Урицкий сооб щил на редколлегии, что он едет на Международную выставку п ечати в Кельне, вместе с комиссаром Советского отдела выставки А. Б. Халатовым и членом выставочного ком итета И. М. Тройским, и «надеется вернуться в Москву в одном поезде с Горьким». Вскоре из «Известий» (22 мая) все узнали, что 20 мая Горький с сыном, Максимом Алексеевичем, из Сорренто выехал в Москву. С того дня почти ежедневно в центральных газетах печатались с ообщения о Горьком. Вот он приехал из Рима в Берлин .

Назавтра он уехал в Кельн, на выставку, 24 мая он во звратился снова в Берлин. Короткий отдых — и Алексей Максимович снова в пути.

27 мая газеты оповестили страну:

«Завтра приезжает Максим Горький» .

В этот же день «Правда» посвятила приезду пи сателя редакционную статью, озаглавив ее: «Алек сею Максимовичу — привет!»

В исключительно теплых выражениях орга н Центрального Комитета Коммунистической партии говорил о Горьком, о том, что он «приезжает к нам не как гость. Он нам нужен как работник, и не за прошлые только з аслуги его чествует рабочий класс» .





«Правда» выразила уверенность, что, «прикоснув шись к родной земле, Горький найдет теперь новые силы для продолжения своей работы» .

Москва послала на пограничную станцию Него релое свою делегацию во главе с редактором «Известий» И. И .

Скворцовым-Степановым .

С десяти часов вечера 27 мая, когда Горький при был на станцию Негорелое и вступил на советскую землю, за движением поезда писателя следила вся страна. На ка ждой станции его приветствовали тысячи людей. В Ми нске, Смоленске, Можайске независимо от времени суток его ожидали делегации трудящихся. Говорились приветственные речи, Горький отвечал на них. Это были во лнующие дни .

«Крестьянская газета» в то время помещалась на Воздвиженке (сейчас улица Калинина), в двухэтаж ном особняке, принадлежавшем до революции купцу-персу. В понедельник 28 мая с самого утра д ом гудел потревоженным ульем: всем хотелось встретить Горь кого, который прибывал к десяти часам на Белорус ский вокзал .

Пробиться к месту встречи оказалось не так про сто .

Огромная привокзальная площадь со сквером в центре была заполнена тысячами людей. Над колоннами пестрели транспаранты, колыхались зна мена. Высоко над головами вздымались портреты Горького. Со стороны Тве рской подходили новые колонны москвичей .

Погода ломалась. Солнце пряталось за клочкова тыми облаками. Временами моросил мелкий дождь. Но на площади царило приподнятое настроение .

Пробиваясь к вокзалу, мы читали надписи на тран спарантах и под портретами:

«Певцу революции, нашему Горькому — привет от рабочих завода имени В. И. Ленина» .

«Нашему Буревестнику — другу советских людей — рабочие фабрики «Буревестник» .

«Добро пожаловать, наш Алексей Максимович Горький!»

Многие нетерпеливо спрашивали:

— Что там случилось? Почему так долго нет поезда?

Признаюсь, видя тысячи людей, я с опаской по думал: а ведь может случиться, что задние подна жмут — и тогда неминуема давка!

Однако соблюдался строгий порядок, и колонны стояли не смешиваясь. Люди прислушивались к звукам, долетавшим с перрона, всматривались в наскоро сколоченную трибуну, обтянутую красным полотнищем .

Кое-где под баян плясали, в иных местах пели. Песни доносились даже с крыш соседних домов .

Я прислушивался к беседам. В колоннах завода АМО кто-то повествовал о своих встречах с Горь ким .

Спокойный басовитый голос рассказчика с седеющими висками привлек и мое внимание. Это был н ачальник смены одного из цехов завода.

Он говорил:

Конечно, Горький уехал, чтобы полечиться: медицина и голодовка тех времен известны. В двадцать первом я видел его в Москве. Худющий, сутулый! Пи джак на нем висел как на шесте, лопатки но жами проступали, а лицо — кости и кожа, глаза — черные впадины .

Ну вот, чтобы окреп, Ленин и посоветовал ему ехать за границу!

А я слыхал — он уехал из-за расхождений с советской властью, — перебил рассказчика кто-то из рабочих .

Неверно это в корне!.. Ленин сам настоял на о тъезде Горького за границу .

Кто-то громко подтвердил:

— Именно так! Он уехал с ведома и по совету Ил ьича. Это факт!

Имя Горького произносилось повсюду .

Говорили о том, как он боролся с царизмом, сидел в тюрьмах .

Кто-то начал декламировать:

Над седой равниной моря ветер тучи собирает!

Вдруг читавший остановился, указал на облачное небо и спросил:

А все же, почему затягивается приезд? Гово рили— к десяти часам, а сейчас почти полдень!

Наверно, держат на каждой станции, привет ствуют Максимыча,— вот и сорвали график!

Лишь к двенадцати часам я попал на перрон. Стояли ряды почетного караула красноармейцев, военного орк естра, чуть подальше выстроились пионеры с букетами цветов .

Наконец в час дня показался паровоз. Замедляя ход, он подошел к вокзалу. Две елки, как зеленые свечи, к олыхались на передней площа дке. Гирлянды из свежих веток и луговых цветов обвивали трубу и спускались к елкам .

Загремел торжественный марш. Народ устре мился к вагону в середине поезда. Быстро прошли члены комитета по организации встречи — представители партии и правительства во главе с преста релым П. Г. Смидовичем .

Его сопровождали К. Е. Ворошилов, Г. К. Орджоникидзе, А. В. Луначарский, Ем. Ярославский, М. М. Литв инов, А .

С. Бубнов, деятели науки и искусства, писатели Серафимович, Гладков, Леонов, делегации от фабрик и зав одов .

Спешили с букетами цветов. Со всех сторон доно сились приветствия. Кто-то на ходу, покрывая шум, пр овозгласил:

— Ура Горькому!

Возглас был дружно подхвачен всеми. С площади как эхо долетело раскатистое «ура» .

Горький вышел на площадку вагона в сопровож дении сына, высокого, под стать отцу. На несколько с екунд они задержались у открытой двери. Я увидел чел овека, о котором впервые услыхал семи лет от роду. Вот он, живой Горький, с какой радостью ждут его миллионы советских людей!

Я всматривался в каждую черточку его лица .

В темно-сером пальто, с открытой головой, он смотрел с высоты ступенек. Бросались в глаза ежик в олос, пробитый сединой, морщинистый лоб, чуть сда вленный у висков, кустистые брови, и рыжеватые усы, полузакрывающие рот .

Солнце прорвалось сквозь тучи и осветило Горь кого. Резко проступали смугловатость бритого лица, глубокие складки на шее и вдоль крупного носа. Глубоко сидящие глаза смотрели широко и радостно .

Сделав ладонью козырек от солнца, он произнес глуховатым басом, с нажимом на «о»:

— Здравствуйте, дорогие друзья, товарищи!

Его лицо осветилось улыбкой. Дружески взмахи вая рукой, он сошел на платформу. Ему вручили бу кеты цветов .

Седовласый Смидович сказал приветственное слово .

Горького обступили со всех сторон, жали руки. Вдруг его подхватили и понесли к выходу. Полный, смущения, о дной рукой он прижимал цветы к груди, другую умоляюще поднял вверх. Нахмуренные брови говорили, что ему не очень нравится такой способ передвижения. Но что д елать! Он в плену у друзей. Его несли по дороге, усыпа нной цветами .

Вот и площадь. Возвышаясь над всеми, он взошел на трибуну. Воротник пальто наглухо закрывал шею, ветер шевелил волосы. Поворачивая лицо, ошеломленный, он всматривался в людское море .

К нему тянулись руки, летели вверх кепки.

Из ря дов доносилось:

— Ура! Да здравствует наш Горький! Несколько раз он пытался начать речь, но крики не смолкали. Он шевельнул плечами и покрутил головой .

С трибуны в рупор кто-то попросил внимания. Площадь смолкла. В тишине прозвучали слова Смидовича:

— Слово имеет Горький!

В ответ раздались рукоплескания, загремели но вые крики «ура» .

Наконец площадь затихла. Смидович повт орил:

— Слово имеет Горький, Алексей Максимович!

Но Горький, вцепившись в перила трибуны, мол чал .

Губы беззвучно шевелились. Он хотел говорить и не мог .

Волнение перехватило горло. Пауза затяги валась, и невольно рождался испуг: ведь так много говорили о его болезни!

Сквозь облака пробился голубоватый свет весеннего дня. Все смотрели на трибуну и молча ждали. Н аконец послышались усиленные рупором басовитые слова:

— «Слово имеет Горький!» — заговорил писатель, повторяя Смидовича.— Нет, он не имеет слова! Он не оратор! Он, увы, не умеет произносить речей... Он,— и пальцы его правой руки сделали жест сверху вниз, — он не в состоянии выразить и сотой доли того, что он чувствует сейчас!

Горький остановился. Спазма опять сжала горло .

Слеза скатилась по щеке.

После короткой заминки он заговорил опять:

— Я взволнован и потрясен! Я счастлив видеть эти сотни молодых лиц! Счастлив видеть вас, строя щих новую жизнь... Да! — И он внимательно посмотрел вокруг.— Я говорю: строящих гораздо лучше, чем вы д умаете. Вы стоите на Лесах стройки, и вы не ви дите ее масштабов... Нам, наблюдающим эту стройку со стороны, виднее ваши достижения!. .

И вновь слова не повиновались ему, мастеру слова .

Снова он щелкал пальцами в воздухе, бессиль ный выразить свои мысли .

Наконец он произнес:

— Вы уж простите меня, дорогие друзья!... Не умею я говорить! Плохой из меня оратор!.. Я уж лучше нап ишу, что чувствую сейчас! Напишу! Это будет и яснее и вернее!

Горький развел руки, как бы говоря: «Не судите строго!..» Сойдя с трибуны, он направился к откры той машине .

Площадь забурлила с новой силой. М узыка, крики, топот слились в торжественный гул. Колонны направились через Триумфальные ворота по Тверской к центру .

Раскаты «ура» сопровождали Горького на всем пути .

Цветы и конфетти, подхваченные ветром, летели с ба лконов. Из окон свисали красные полотнища со словами привета .

Улица была забита народом .

Я много видел в те годы торжественных встреч, и до и после этого, но никогда не видел такого множе ства людей, воодушевленных и радостных .

Так встречала Москва Максима Горького — писателя-борца, друга Ленина, прибывшего на родину, по словам «Правды», не как гость, а как нужный ей рабо тник .

Так я, рожденный в далеком селе между Брян ском и Черниговом, впервые увидел и услышал Мак сима Горького .

Но я никогда не думал, что мне вскоре придется встречаться и переписываться с ним, долго работать под его руководством, иногда разделять его досуг и вести беседы по многим вопросам .

Взволнованный встречей, я возвратился в редак цию «Крестьянской газеты» .

В кабинете редактора Урицкий, ехавший от Бер лина в одном вагоне с Горьким, делился впечатлениями .

— Такая встреча говорит о многом,— заявил он,— Любит, значит, Горького народ. И похоже на то, что л юбовь тут взаимная! Старик тоже к народу нерав нодушен!

Урицкий рассказал, как Горький вначале выска зался за свое право приехать тихо и незаметно. Но комитет, созданный партией и правительством по организации приезда, легко доказал ему необходимость и важность открытой, всенародной встречи .

— Пусть будет по-вашему,— сказал Горький, когда увидел, что ему не хотят уступить .

Однако, когда комитет, ободренный первым успехом, попросил согласиться на присвоение ему звания Заслуженного писателя, он з апротестовал и написал в комитет:

«Я решительно отказываюсь от всяких чинов и на град, в каком бы виде они ни были мне предложены. Я имею уже высшую награду, о которой может меч тать писатель,— награду непосредственного общ ения с моим читателем, и всякие иные награды рядом этой будут не только излишни, но даже смешны». Урицкий был еще весь под впечатлением встречи общения с Горьким:

— А вы знаете, что он сказал, когда подъехали к Белорусскому?

Мы, конечно, не знали .

Горький вздохнул, вытер платком лицо и Громко сказал: «Вот мы, наконец, и дома! Сие — ОТЛИЧНО!»

Урицкий помолчал и торжественно добавил:

— Сие не только отлично, но и сверхотлично! Великий пахарь вышел на пашню! И, надо полагать, он б орозды не испортит!

Урицкий любил Горького и гордился близостью к нему .

В «КРЕСТЬЯНСКОЙ ГАЗЕТЕ»

Четверг 7 июня был для меня особенным днем. В этот день я слушал Горького дважды — в «Крестьянской газете» ив Доме Герцена .

Горький давно хотел видеть коллектив газеты в действии. Его интересовала работа с крест ьянским письмом, связь с читателем и то, как газета рук оводит армией селькоров .

Встречу в редакции решили провести без парадно сти, по-деловому. Лучшей формой признали участие Горького в заседании расширенной редколлегии, со вместно с активными селькорами .

Ранним утром над въездом во двор особняка на

Воздвиженке было протянуто кра сное полотнище со словами:

«Пламенный привет нашему Горькому — другу советского крестьянства!»

Ровно в десять часов Горький был в редакции. После слов приветствия ответственный редактор га зеты Яков Аркадьевич Яковлев объявил, что на повестке один вопрос — «Путь крестьянского письма» .

Сидя рядом с редактором, Горький остановил взгляд на докладчике — селькоре Орлове, высоком белокуром парне в черной косоворотке. За его спи ной, в углу, он увидел свой бюст, окрашенный под бронзу. Он стоял на усеченной пирамиде, обтянутой кумачом. С обеих сторон вдоль стен пестрели Плакаты и диаграммы с показателями распространения горьковских книг. В другом углу находился такой же бюст Ленина. По лицу Горького пр обежала тень. Он передернул плечами, н есколько раз крякнул и резко отвернулся в сторону, отчего стул со скрипом сдвинулся с места .

Сосед толкнул меня в бок, прошептал:

— Смотри! Затея Яковлева ему не понравилась!

Урицкий возражал против постановки бюста!

Горький опустил глаза и начал что-то чертить красным карандашом. Резкие морщины на лбу углубились. Я слышал его учащенное дыхание, видел, как двигались челюсти и шевелились усы. Иногда он проводил ладонью по волосам. Подперев голову рукой, Горький слушал Орлова .

Любое крестьянское письмо, по словам докладчика, рассматривается газетой как живой человеческий документ. На разборе отдельных писем он показал, как вмешательство газеты изменяло ход разных жалоб и нередко влияло на судьбу человека, посылая на места своих представителей, газета вступалась за несправедливо осужденных и добивалась наказания нарушителей советских законов. Работа юридической консультации при газете вызвала у Горького живейший интерес.

У слышав, что каждое письмо берется на учет, имеет свой паспорт и хранится в архиве газеты «на вечные времена», как документ эпохи, Горький воскликнул:

— Это — отлично!

Орлов привел отзывы читателей о роли газеты п ереустройстве деревни. Он говорил об этом с гор достью .

Сын деревенского бедняка, Орлов хотел, чтобы крест ьянство как можно скорее приобщилось советской культуре, и в «Крестьянской газете» он видел канал, по кот орому шло в деревню все новое, передовое .

Горького захватили факты, о которых рассказывал докладчик. Он поднял голову. Морщины на лице разгладились. Зажав левой рукой подбородок, он не сводил глаз с Орлова .

Одетый в темно-серый костюм и сиреневую рубашку, повязанную фиолетовым галстуком, Горький выглядел рядом с Яковлевым настоящей глыбой .

Широко развернутые, крутые плечи усиливали это впечатление .

На щеках проступали бледноватые оспенные пятна. Бросались в глаза чуть оттопыренные большие уши. Морщинистый высокий лоб с зачесом к оротких волос, нахмуренные клочковатые брови над глубоко запавшими глазами, моржевидные усы — все это делало лицо Горького сосредоточенным, даже угрюмым. Но оно светлело и молодело, когда Горький улыбался, темнело и мрачнело, когда он задумывался. В глазах играли пер еливы от серого до светло-голубого. Человек, знакомый с Горьким по газетным фото, у знал бы его своеобразную фигуру в любой то лпе .

Перед ним лежали очки. Начиная писать, он водружал их на нос. Вглядываясь в лица, снимал .

Орлов закончил доклад неожиданным обращением к

Горькому:

— Расскажите нам, Алексей Максимович, о работе с селькорами и крестьянским письмом в Италии, в Герм ании и в других странах,— как поставлено это дело у них .

Лицо Горького преобразилось, глаза сузились и ушли под брови. Он улыбался, качал головой, поти рал ладони — Относительно селькоров спрашиваете! — заговорил он. —Видите ли, таковых в германиях и италиях нет! Нигде за рубежом их не было и нет! Да и как же они могут быть при фашизме? Там об этом и мечтать не пр иходится .

В зале никто, кроме гостя, не курил. Это его сму щало. Пуская дым под стол, он извиня лся:

— Вы уж не судите меня строго за привилегию: п апироса кашель уменьшает!

И верно, до курения он несколько раз затяжно ка шлял, отворачиваясь и закрывая рот платком .

Заведующий селькорским отделом газеты, бывший селькор Иван Шуранов попросил составить нечт о вроде руководства «Как писать книги и что для этого нужно» .

Горький оживился,— не первый раз ему говорили об этом .

— Я уже начал писать книжку в помощь начи нающим и вчера кой-что из нее читал рабселькорам, Но это оказалось не по аудитории. Здесь надо, очевидно, понизить тон — для многих непонятно было!. .

Осип Чернов, старейший сибирский селькор, в свое время беседовавший с Лениным о необходимости за менить продразверстку продналогом, попросил слова .

Тряхнув черной бородой, он не согласился с Горьким. Он слышал вчерашнее чтение в клубе имени Кухмист ерова — оно произвело большое впечатление на слушат елей. Чернов от лица всех селькоров за явил с требовательной откровенностью:

— Скорее давайте ваш труд!

— Дам, дам, друзья!.. Сам себя подстегиваю, вижу, что надо!

Горького просили написать пьесу о новых людях деревни, поделиться мнением, как лучше вести анти религиозную пропаганду, рассказывали о впечатлении от его произведений .

Горький дал обещание поскорее закончить свою книгу «Как я учился писать» и после того посетить д еревню. Он убеждал всех учиться, высказал мысль об о рганизации «курсов литературной те хники» .

— Материал у вас богатейший,— гудел его бас, писать есть о чем, а писать пока еще не умеете... Там, где француз дал бы пять книг, вы сбиваете в одну,— все смято, как творог, тяжело читать. Верю — научитесь! А мы, старики, что сделать можем?— И Горький взмахнул рукой.— Отстали! Насыщенна, сложна современность, чтобы в нее хорошо вжиться и написать о ней, надо три — пять лет. Вы должны сами все делать. И сделаете, в ерю, и это радует меня безмерно .

Горькому подали журнал «Лапоть» с красочным рисунком во всю страницу, под ним подпись:

«— Чей это вы портрет вешаете?

— Дорогого юбиляра .

— А почему дорогого?

— Собрание сочинений стоит 48 рублей». Горький внимательно всмотрелся в рисунок, улыб ка сошла с лица .

— Это уж метнули камушек в самый глаз! — сказал он.— Но, друзья, это первое издание стоило сорок в осемь, а второе — двадцать два рубля. Кроме того, намечено выпустить несколько моих книжек по три — пять копеек .

И вновь он говорил:

— Я добиваюсь издания журнала «Наши дости жения». Этот журнал будет освещать результаты труда рабоче-крестьянской власти во всех областях жизни. Он будет зеркалом, в котором люди труда увид ят себя и свои успехи. Все это надо знать деревне в первую очередь .

Бросалось в глаза, что в беседе Горький совсем иной, чем на трибуне. Спокойно и непринужденно, без неожиданных пауз, вызывающих тревогу у слушателей, он владел вниманием присутствующих. Вопросы, обращенные к нему, возбуждали его, возра жения рождали новые доказательства. Он умел гово рить, но умел и слушать, не подавляя собеседника .

На исходе третьего часа Горький заметно устал, на лице проступили капельки пота. Перед уходом, стоя за столом, он обратился ко всем с проникновенным словом .

— Я — человекопоклонник, милые мои товарищи!— заговорил он необычно тихо. — Я готов сложить молитву ему — строителю, творцу нового мира, чудо дею... Профессор Опель в Ленинграде оживил чело века после смерти через тринадцать минут, а в Италии описан случай «воскресения» через семнадцать минут после смерти .

Чудеса людей сильнее божеских... Вот где главные козыри в антирелигиозной пропаганде. Избегайте раздр ажать традиционные свойства людей, которые полага ют, что над ними, помимо всех земных начальств, сидит еще невидимое небесное начальство, создающее всю эту ч епуху, которая называется религией .

Его последние слова были:

— Вообще, я думаю, нигде нельзя так легко и продуктивно работать, с таким подъемом, как здесь единственно, чего хочется,— это заразиться великим смыслом, великим его содержанием. Это как раз то и есть, что освобождает человека .

В «Крестьянском журнале», издававшемся при га зете, работал редактором Федор Панферов. В течение всей беседы он сидел молча, держа на коленях свои «Бруски», только что вышедшие в издательстве «Мо сковский рабочий». Горький надел пальто, все задви гались, открывая проход. И тут, протиснувшись сквозь толпу к Горькому подошел Панферов с «Брус ками» в руках. Яковлев представил его как члена редколлегии и молодого автора, работающего в «Крестьянской газете» .

Панферов протянул аккуратный томик в светлой обложке с темноватой полоской у корешка .

— Алексей Максимович! Вот моя книга... Пер вая, возьмите! Прошу! Как ученик учителю!

Горький немного отступил и начал разглядывать автора — тридцатилетнего человека с темно-русой вьющейся шевелюрой. Панферов не сводил с Горь кого глаз .

А тот, держа в руке подарок, произнес:

— Похвально!.. Какая книжица! И печать и бумага хороши. Прочту, прочту, обязательно!.. Вот ви дите, я говорил: сами напишите, обойдитесь без нас, стариков!

Горький направился к выходу. Он шел по длин ному коридору, окруженный провожающими, и черная его шляпа, медленно плыла над толпой .

Горький уехал. Работники редакции собрались, чтобы поделиться впечатлениями от беседы. Простота, душевность и доступность Горького были отмечены как самое яркое, что осталось в памяти от встречи. Повтор яли его слова, дивились их меткости и ясно сти. И до беседы каждый из нас понимал значение своего труда в деле преобразования деревни, но после Горького это значение как-то повысилось, выросло .

Урицкий, выслушав товарищей, прекратил разго воры восклицанием:

— Хватит, друзья! Праздник кончился, п ора за работу. Но... запомните, что он сказал нам с Яковлевым и чего напрасно не сказал на широкой редколлегии: «Бор ьба за культуру — это борьба с тем, что Маркс назвал идиотизмом деревенской жизни, борьба с ее дичью и отсталостью». Вот что сказал Горький!

НУЖЕН ЖУРНАЛ «ЗЕРКАЛО

НАШИХ УСПЕХОВ»

В течение лета почти во всех своих выступлениях Горький выдвигал предложение о создании журнала, н азванного им «Наши достижения» .

Для Горького это было глубоко продуманное на чинание. Показ деяний человека советской эпохи он х отел организовать еще в 1921 году, в дни, когда не отгр емели бои гражданской войны. Он создал т огда «Наш журнал», почти с такими целями, как и «Наши достиж ения». Резкое ухудшение здоровья и вынуж денный отъезд 16 октября того же года для лечения в Германию пом ешали укрепиться журналу. Теперь, через семь лет, Гор ький еще с большей энергией взялся за осуществл ение своего замысла, Предложение Горького организовать журнал «Наши достижения» с самого начала было поддерЖ А Н О Центральным Комитетом партии и Советским Правительс твом. Однако нашлось немало людей, коТ О Р Ы Е высказывали сомнение в целесообразности жур нала, говорящего только о достижениях, не бичую щего наши недостатки .

Говорилось и писалось, что столь «однобокое»

издание успеха иметь не будет, как «скучное» и «неин тересное». Некоторые утверждали, что предложение Горького противоречит призыву партии о развер тывании критики и самокритики, «не взирая на л ица» .

О наличии некоторой оппозиции против журнала!

Горький знал задолго до приезда в Москву по пись мам своих корреспондентов: почти все из них одоб ряли его начинание. Горький терпеливо разъяснял свое понимание задач нового издания .

В журнале «Рабкор-пролетарий» было помещено письмо Горького от 8 марта 1928 года. Он отвечал на пять корреспонденции, напечата нных под жирным заголовком: «Рабкоры говорят: мы за плохое!» В по дзаголовке журнал спрашивал: «Разве можно мол чать?!»

Да, так, оказывается, преломлялась у некоторых рабкоров идея Горького о показе советских достижений .

Еще до приезда в Москву Горький разъяснял, что этот показ не противоречит критике недостатков.

В этом же письме он спрашивал:

«Как будто я или кто другой убеждал рабкоров:

молчите о плохом.»

Высоко оценивая участие трудящихся в советской печати, он писал:

«Рабселькоры — глаза и голоса рабочего класса» .

Он звал бороться с недостатками, не впадая в кра йности, избегая грубого тона. Призывал «повы шать энергию единиц, усиливать беспощадность в борьбе с гря зными привычками людей, с их л енью, неуважением к труду, с бездушным отношением к людям, к пьянству, распутству и ко всяким прочим мер зостям жизни» .

На рабкоровские сетования, что «от плохого не уйдешь», он возражал:

«Неверно это — уходим. Бодрее, товарищи, учитесь чувствовать себя и на малом деле большими людьми». И советовал: «...порицание далеко не всегда — поучение, а ведь нам следует именно учиться и учить друг друга .

Мало сказать: не делай гак. Надо еще прибавить: вот так делай!»

Горький старался не терять пи одного дн я для организации журнала .

29 мая, на второй день после приезда в Москву, в Госиздате он уже наметил план совещания с уче ными, литераторами, которые должны быть привлеч ены к участию в журнале. Свой журнал Горький называл зе ркалом, отражающим советскую действительность. За него он ратовал в своей речи на пле нуме Московского Совета .

Об этом же он не раз говорил в последующих выступлениях в Москве и при поездке по С оветскому Союзу .

Уже 5 июня в Госиздате состоялось первое орга низационное совещание. Перед его участниками — академиками и профессорами Н. К. Кольцовым, А. Е. Чич ибабиным, Д. Н. Прянишниковым, В. Ф. Каганом, А. Е .

Ферсманом, О. Ю. Шмидтом, С. Ф. Ольденбургом — Горький изложил свои взгляды на задачи отдела «Наука», которому он придавал большое значение. Цели нового журнала не всеми разделялись и понимались так, как хотелось Горькому. Он разъяснял и считал издание орг ана, в котором бы отражались успехи Советской страны, обязательным и очень важным .

— Такого типа журнал необходим еще и потому,— сказал Горький,— что он сблизил бы людей науки, сделал бы ее более понятной и доступной широким массам .

Совещание одобрило предложение Горького, уче ные обещали участвовать в «Наших достижениях». В «Изве стиях ВЦИК» от 7 июня об этом была дана неболь шая заметка — первое сообщение о первом литературно-издательском начинании писателя по возвращении на родину .

В пятницу 8 июня, по приезде из Болшевской трудколонии, Горький принял участие во втором со вещании, посвященном организации журнала. Оно происх одило в Госиздате, в кабинете заведующего издательством А. Б .

Халатова, под его председатель ством. В нем приняли участие виднейшие обществен ные и партийные деятели, ученые и литераторы. Говорилось многое о новом журнале, и каждый предлагал нечто свое, не всегда совпадавшее с горьковской установкой. И. И. Скво рцов-Степанов и А. И. Свидерский высказались за осв ещение в журнале и наших недостатков. П. М. Керженцев рекомендовал не ограничиваться показом только сове тских достижений. Он считал, что в журнал е должны найти место и достижения зарубежных революционных р абочих, ибо они «суть наши достижения» .

Ем. Ярославский считал необходимым уделить ос обое внимание коллективизации деревни и тем огромным сдвигам в быту и сознании, которые вы званы коллективизацией .

Горький с особым вниманием прислушивался к в ыступлениям тех участников совещания, которые спраш ивали его: не намеревается ли новый журнал оторвать п оказ наших достижений от борьбы с негодным? Подобный вопрос не был случайным. Пар тия требовала, чтобы показ хорошего сочетался с бес пощадной критикой недостатков, всего того, что мешает движению вперед .

Горький внес полную ясность.

Отвечая на опасения выступавших, он сказал:

— Говоря о каком-нибудь достижении, мы неизбежно будем касаться и недостатков. Достижения ведь наши получаются на старой почве, засоренной старым мусором и еще недостаточно очищенной. Разве можно тут обойтись без критики?

А. В. Луначарский, А. А. Фадеев, академик С. Ф .

Ольденбург поддержали почин Горького.

Он был рад остно возбужден, благодарил участников совещания за поддержку и, находясь под свежим впе чатлением от посещения Болшева, сказал:

— Люди, приговоренные к смерти, живут не в тюрьме, а в трудовой колонии, работают, зарабаты вают сто десять—сто тридцать рублей, живут без вс якой охраны, живут на свой счет, говорят велико лепно, анафемски интересные речи. Это ли не дости жения? А кто об этом знает? Один человек пытался меня убедить, что начальство затирает мне глаза, показывает мне блестящие вещи, что меня обманывают. Жалобы эти я и раньше слыхал. Но это не так. Да, я оптимист. Да, это моя би ологическая особенность, но я в достаточной мере наблюдательный человек. Мне как-то кажется — ив этом я почти уверен,— что обмануть меня довольно трудно всякими блестящими вещ ами, если они придуманы, выдуманы. Если есть темные пятна, я вижу, что это темные пятна. На этом я заканчиваю. Журнал просто педагогически необходим, он должен помочь людям, ко торые там где-то в Камском округе живут в старообрядческой деревне, внедряя новый быт .

Назавтра, в субботу 9 июня, состоялось новое со вещание, на котором снова шел ответственный разговор о задуманном Горьким журнал е.

Вот что соо бщалось об этом на след те»:

«Вчера, под председательством Халатова, состоялось совещание различных органов (АПО ЦК ВКП(б), наркомпрос, Комакадемия, редакции газет и др.) по опросу о характере и типе организуемого А. М. Гор ьким журнала «Наши достижения» .

Вступительное слово Максима Горького о целях и задачах журнала вызвало горяч ий обмен мнений, некоторые товарищи указывали на опасности скатиться к «казенщине» и «р озовым краскам», если журнал возьмет уст ановку исключительно на освещение одних достижений .

Подавляющее большинство решительно поддержало, однако, идею издания именно такого типа, как намечает Горький .

В общем, большинство склонялось к тому, что журнал должен ориентироваться на масс ового человека, участвующего в нашем строительстве, для того чтобы дать ему образцы, при помощи кото рых он мог бы заражать окружающих пафосом соци алистического строительства, намечается и печатание в журнале художественной беллетристики в порядке показа достижений нашей литературы» .

Это было второе сообщение в печати о новом жур нале .

О том, что «Наши достижения» были для Горького делом его души, он сам сказал в статьях «О наших до стижениях» и «О журнале «Наши достижения» еще о в ыхода журнала в свет. В статье «О мален ьких людях и о великой их работе» он вновь повторил свои соображения о важности предпринятого им дела .

Горький звал к героизации нашей советской действительности и утверждал, что это может быть достигнуто «только трудовым подвигом, только работой по очищению жизни от мерзостей ее, только борьбой против зла, против рабства и за свободу» .

Горький утверждал: «Наши достижения» должны стать плотиной на пути роста пессимизма. Они дол жны взбодрить человека тр уда, внушить веру в свои силы ему, подлинному герою, и «он должен знать это... Он будет это знать, если перед ним поставить зеркало; таким зеркалом и должен быть журнал, который показывал бы активному работнику револю ции и культуры его достижения во всех областях науки, техн ики, искусства, быта» .

Горький ежедневно получал десятки писем от своих корреспондентов, и ему хорошо были ведомы настроения как внутри страны, так и за ее рубежами. Он знал, что есть немало людей, которые заявляют: «Работаем впустую, суеты много, а дела не видать». С этими людьми он не соглашался, терпеливо полемизировал. Он яростно бичевал «мещанина мира сего», который из-за мелкого сора и пыли, неизбежных при разрушении любезной многим старинки, не видел растущего нового .

Горький вел свою линию на повышение человече ской энергии. Он был и оставался оптимистом .

«Я твердо знаю, что основное качество человека — стремление к лучшему... Я вижу, что процесс созда ния новой действительности у нас в Союзе Советов развив ается с удивительной быстротой, вижу, как хорошо влив ается в жизнь новая энергия — энергия рабочего класса, и я верю в его победу» .

20 августа 1928 года в «Правде» было напечатано постановление Центрального Комитета ВКП(б) «О пе рвых итогах проведения самокритики». В нем указыв алось:

«Усилить освещение положительных фактов нашего строительства. При этом надо обратить внима ние на тщательный выбор фактов, давая примеры подлинно х орошего и показывая на этих примерах, к акими путями можно добиться улучшения нашей работы, продвиж ения вперед» .

Точка зрения Горького, так упорно ратовавшего за показ достижений, получила мощную поддержку. К этому времени его усилия организовать журнал приобрели уже осязаемую форму. 16 сентября 1928 года в газетах «Известия» и «Правда» появилась статья «О журнале «Наши достижения». Это был проспект журнала, написа нный Горьким .

В статье говорилось:

«Журнал рассказывает в живой полубеллетристи ческой форме о новых фактах, изменяющих действи тельность к лучшему... Каждый человек, сделавший н ечто социально полезное, должен найти свое имя на стр аницах журнала... Рабоче-крестьянская масса должна усвоить, что государство это они, и засорен ный хлеб, скверная продукция, небрежная работа — самограбеж, преступление... Всем нам пора знать, много ли хорошего делается и сделано нами,— знать это надо не затем, чтобы гордиться и хвастаться, а для того, ч тобы учиться и учить .

В общем журнал,— заключал Горький,— должен явиться историей текущей культуры» .

К середине сентября были созданы редколлегия и рабочий аппарат редакции, с тем чтобы в январе 1929 года выпустить первый номер двухмесячного журнала .

Ученые Москвы и Ленинграда поддержали идею Горького и заявили о готовности сотрудничать в жур нале. Академики А. Е. Ферсман, С. Ф. Ольденбург, пр офессора Н. К. Кольцов, О. Ю. Шмидт, В. Р. Виль яме, Л .

К. Мартене вошли в состав редколлегии и сразу предл ожили свои рукописи .

Семен Урицкий, пригласивший меня секретарем в журнал, любил Горького искренне, душевно и как пис ателя и как человека. После одобрения Централь ным Комитетом партии горьковского начинания Урицкий торжествовал .

— Ну, теперь готовься! — говорил он, сообщая о решении.— Все встало на свое место! Будем же до стойны Горького!

Я тоже был рад возможности работать вблизи Гор ького, под его руководством .

ЖУРНАЛ РОДИЛСЯ. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Во вторник 18 сентября в Госиздате, на Рождест венке, состоялось заседание редколлегии с участием Горького. Здесь я увидел впервые редактора отдела на уки, профессора Н. К. Кольцова — невысокого, коренастого человека лет пятидесяти пяти, редактора отд ела искусства А. В. Луначарского .

До начала заседания Луначарский завладел вниманием своих соседей, рассказывая о впечатлениях, в ынесенных им из поездки по стране. Его с инте ресом слушали, задавая вопросы, А. 3. Гольцман, пригл ашенный заведовать отделом техники и производства, М. Е. Кольцов, заведующий отделом культуры и быта, С. Б. Урицкий и А. И. Свидерский .

Другую группу составляли высокий, с окладистой черной бородой профессор О. Ю. Шмидт, седеющий профессор Л. К. Мартене, профессор В. Р. Вильяме .

Вскоре пришли А. А. Фадеев л В. М. Киршон — руководители РАПП, оба молодые, стройные красавцы, ка ждый в своем стиле: Фадеев — светлый, голубоглазый шатен, Киршон — темный, черноглазый брюнет. Они были утверждены членами редколлегии .

Руководил заседанием заведующий Госиздатом Артем Багратович Халатов, в неизменной своей кожаной куртке и каракулевой шапке. Она еле прикрывала его буйные кудри. Черноволосый и бородатый, он был похож на сказочного волшебника .

Горький сидел рядом с Халатовым, согнувшись и кутаясь в серое пальто. В глазах видна была уста лость, пергаментный цвет лица делал ее особенно заметной. На этом заседании он ограничивался только короткими фр азами .

День 18 сентября может быть назван днем рож дения журнала. Он обрел в этот день некую плоть. Период разъяснения, уговоров и поисков кончился. Определились отделы — науки, техники и производ ства, сельского хозяйства, культуры и быта, искус ства, хроники .

Отдел хроники поручен был Урицкому .

Журнал будет печатать художественные очерки, в нем систематически, в общедоступной форме будут п оказываться положительные результаты работы советских людей. Его цель — учить на примерах. Жур нал должен быть массовым, дешевым, для рабочих, крестьян и и нтеллигенции. Горький давно уже напи сал проспект, сам утвердил образец обложки, высказавшись за светло-салатовый фон, на котором, напечатанное красным, должно выделяться название — «Наши достижения» .

Помню, пристально посмотрев на эскиз худож ника,

Горький проговорил:

— Этого хватит! Скромно, просто, выразительно!

Материал должен быть хорошо иллюстрирован снимками .

Фото подтвердит то, о чем скажут слова. За границей это ценят!

Учитывая всякого рода недоумения, Горький снова повторил то, что уже не раз было им сказано:

— Все это не исключает ни критики, ни самокри тики! Не исключает и жестокой травли мерзостей нашего быта, бюрократизма. Но это ведь с лихвой делается н ашими газетами!.. Да, с лихвой и с некоторым даже сладострастием! — Горький улыбнулся и вызвал у всех в еселое настроение, сменившее дело вую сдержанность, которая установилась с начала заседания .

Редакторы прочитали программные изложения за дач по отделам, назвали главные темы. Решено было передать их ответственному редактору на окончатель ное утверждение .

Горький, внося полную ясность, попросил записать:

«Журнал издается в объеме 14 —15 листов, первый год будет выходить раз в два месяца, первые но мера — тиражом не менее 25—30 тысяч, цена не выше 1 рубля за книгу» .

Неожиданно Горький встал, извинился и, сослав шись на недомогание, покинул совещание .

Редколлегия продолжала работу. Намечены были авторы статей .

К 1 октября решено было разослать проспект, включив в него статьи заведующих отделами журнала После отъезда Горького атмосфера в кабинете Х алатова изменилась. Члены редколлегии, радовав шиеся в присутствии Горького завершению организации дел по журналу, заметно снизили свои восторги. Халатов, явл яясь издателем и, вместе с А. Гольцманом, заместителем ответственного редактора, был озаб очен .

Нелегко будет такой журнал протолкнуть в массу!

— вздохнул он .

Да, дороговата такая книга для массового читателя!— поддержал его Луначарский.— Раскошеливайся, Госиздат, давай дотацию и книжку за пятьдесят копеек!

А. И. Свидерский, один из редакторов отдела и скусства, видел беду в другом. Он сказал:

— Однообразность материала будет отяжелять его,— все же в журнале надо дать место и н ашим недостаткам. Нужен не только свет, но и тени, раз они есть в жизни. Тогда ярче пр оступит светлое, верить будут крепче!

Назавтра, 19 сентября, технический секретарь Н. П .

Барков и я, секретарь редакции, первые штатные работники журнала, получили в Госиздате про ходную комнату, совершенно не приспособленную для работы. Упрятанная в одном из дальних коридоров старого здания на Рождественке, своей неприглядностью она угнетала всякого, кто в нее заходил. Но что было делать, мы приступили к работе .

До выхода первого номера оставалось три -четыре месяца. В портфеле редакции не было ни одной статьи .

За подписью Горького в адрес ученых, деятелей культуры и литераторов вместе с п роспектом пошли заказы па отдельные темы. А. Б.

Халатов каждый раз, н аправляя Горькому на утверждение текст за каза, неизменно говорил:

— Вся надежда на это «М. Г.»! — он указывал на подпись «М. Горький». — Боюсь, что не соберем нужных статей!

Последнее организационное совещание редколлегии с участием Горького состоялось 11 октября, за день до его отъезда за границу .

Наш редактор был очень болен. Огромное на пряжение лета 1928 года подорвало его здоровье. Во зможно, сыграла роль и перемена климата — переезд с берегов Средиземного моря в жаркую и в то время до статочно пыльную Москву. Открылось угро жающее кровохаркание .

Секретарь Горького Крючков говорил, что по но чам Алексей Максимович не спит, изнурительно по теет, кровь в мокроте увеличилась. Все же Гор ький пришел на это совещание в Госиздате .

Первым вопросом было:

— Рукописи поступают? Есть ли что интересное?

Халатов доложил, что пока, к сожалению, нет ничего серьезного, но, нес омненно, рукописи будут .

Халатов допустил некоторую неточность, рукописи уже поступили, но не были еще прочитаны. Горький п опросил, чтобы в Сорренто, куда он скоро выедет, пер есылали ему «всё-всё, что поступит» для журнала, в ос обенности от рабкоров и селькоров .

— На них у нас вся надежда,— сказал он, задыхаясь от кашля.— «Именитые» и «маститые», пожа луй, подведут! От них нечего ждать. Шлите, задер живать не буду!

Осень была мокрая, холодная. Здоровье Горького не улучшалось, врачи требовали отъезда в Италию .

Но и больном Горький не изменял себе. 24 сентября его пригласили в театр Замоскворецкого Совета на собрание рабочих Первой Образцовой типографии, отм ечавшей десятилетие своей коммунистич еской ячейки .

Горький не уклонился. Он приветствовал юби ляров, призвав их к труду, к неустанной учебе .

— Десятки миллионов книг, выпущенных вами,— говорил он,— являются возбудителями тех идей, которые, несомненно, перестроят мир .

Перед отъездом из Москвы Горький неожиданно был атакован делегацией сотрудников иван ово-вознесенской областной газеты «Рабочий крап». П исатель был уже почти на колесах, рассчитан был каждый получас. Но газетчики, не предупредив, пришли прямо на квартиру, в Машков переулок. Они стояли у две рей и настойчиво просили «принять па несколько минут». И

Горький их принял. Ивановцы интересова лись, как писать для нового журнала. Они просили ответа на вопрос:

стоит ли показывать достижения отдельных строителей социализма или ограничиться показом коллективов?

— Личность,— сказал Горький И в а н о в ц а м, — воспитывается коллективом и через коллектив выдви гается. Она все время подвергается воздействию коллектива. Но ограничиваться показом работы ко ллектива, оттесняя отдельных людей на задний план, нельзя. Тво рческая работа масс выявляется через воспитанную ими личность .

Сегодня этот ясный ответ — четкое руководство к писательскому действию. Он воспринимается как непр еложная истина.

Не так было в пору первой пятилетки:

даже работники большой газеты, отражая жизнь на ее страницах, затруднялись правильно решить вопрос о взаимосвязях личности и коллектива. Слово Горького указывало людям верное направление в борьбе за новое в жизни .

Вечером 12 октября 1928 года Горький с Белорус ского вокзала уехал в Италию .

Назавтра, 13 октября, в «Правде» мы прочли телеграмму, данную Горьким из Вязьмы в редакцию газеты:

«До свидания, товарищи! Еду с неохотой. Трудно представить себе возвращение к жизни, более покой ной, чем та, которую я вел в Советском Союзе. Досадно, что телесные немощи помешали мне выразить всю силу той духовной бодрости, которую я почерп нул у вас. До свидания, до мая. Сердечный привет. М. Горький»

В «Правде» же было напечатано и заключение ко нсилиума профессоров и врачей о состоянии здо ровья Горького, которое потребовало его немедлен ного отъезда в Сорренто. Врачи считали возможным возвращение Горького в Москву не раньше мая 1929 года .

Проводив редактора, мы, сотрудники журнала, как-то приуныли. Было неясно, как, находясь от нас за тысячи километров, Горький ос уществит свое руководство. Мы опасались неожиданных затруднений, даже срыва,— тем более что «именитые» литераторы не проявляли желания сотрудничать в журнале .

От них постоянно можно было слышать такие отв еты:

— О чем писать, о каких достижениях, когда с продовольствием перебои — вот-вот введут карточки на продтовары.. .

Так говорили многие из «именитых» и не давали в редакцию ни строки. Тревогу рождало и другое: в самой редколлегии кое у кого было неверие в горьковское н ачинание, в том числе, увы, и у заместителя ответстве нного редактора журнала А. Б. Халат ова .

— Материала нет! Не пишут! Альманах, пожалуй, можно сделать из ведомственных отчетов и статей ученых, а живого журнала, боевого и злободневного,— нельзя .

Так примерно говорил Халатов в частных беседах .

Не раз и в дальнейшем приходилось слышать, как Гор ький доказывал Халатову необоснованность его опасений .

Аппарат редакции состоял из двух человек, а все редакторы отделов и ответственный секретарь Уриц кий участвовали в журнале «по совместительству». Многие члены редколлегии, имена которых знач ились на обложке журнала, не сделали из этого необходи мого вывода. Одних, несомненно, прельщала бли зость к большому человеку и своеобразный «почет». Другие, видимо, уступили горьковскому напору. Не будет откл онением от правды сказать, что подавляющее большинство или ничего не делали, или отделы вались присылкой малопригодного материала .

Мы послали личные заказы ученым, видным дея телям культуры, на ряд предприятий командировали спецкоров. Через печать редколлегия обратилась к ра бселькорам, к интеллигенции, и вскоре первые пакеты с рукописями были отправлены в Сорренто. Горький не был удовлетворен первыми поступлени ями. Он читал, пробовал править и сейчас же возвращал с приложением указаний редакторам отд елов .

Вместе с нами, штатными сотрудниками, все это принимал очень близко к сердцу Урицкий. Я поде лился с ним своими тревогами.

Выслушав меня, Семен Борисович засмеялся:

— Значит, имеем, говоришь, сложную ситуацию! А мы к ней подойдем просто. ЦК партии санкциони ровал предложение Горького и постановил выпускать журнал .

Это решение для нас закон и должно быть выполнено!

Вот что главное!. .

Урицкий дал указание:

— Ни к кому не ходите, никого не просите, все д елайте через меня, Урицкого,— он ткнул себя в грудь.— Правьте, пишите ответы авторам и вручайте мне! Согласую с Халатовым! Будет тянуть — он действительно занят,— поторопим. В Сорренто и обратно все будет идти через секретариат редакции! А я буду выполнять па ртийное поручение так, чтобы журнал начал выходить с января .

Горький остался верен себе: с берегов Средизем ного моря материал возвращался скорее, чем из рук иного редактора отдела, живущего на соседней улице .

«ПО ВСЕМ ПУНКТАМ НЕ СОГЛАСЕН...»

В самом начале февраля 1929 года вышел нако нец № 1 «Наших достижений». Прямо из типографии первые десять экземпляров журнала были отправлены в Сорре нто. Горький перечитал все ст атьи, выправил недоделки, отметил даже ошибки корректора и прислал нам. Горьковские пометки говорили о том, на сколько он был требователен прежде всего, к самому себе .

Журнал пошел хорошо. На 18 февраля подпис чикам было разослано 10 500 экземпляров, через роз ницу продано 7500 экземпляров. Напечатанные дополнительно 10 000 экземпляров разошлись без задержки, хотя объявл ений о журнале было явно недостаточн о. Но по тем временам это был довольно значительный т ираж .

Горький не спешил с оценкой первого номера. Он хотел услышать читателя, его волновало отсутствие о тзывов в печати .

Давая указания, как строить очередные номера, он заметил в письме Крючкову (около 10 марта):

«Странно, что до сего дня ни «Правда», ни «Из вестия» не отозвались на выход журнала» .

Его беспокоило и то, что из Москвы пришли вести о плохой работе по распространению журнала.

В пис ьмах от 15 до 19 марта Горький обращал на это внимание Х алатова и спрашивал:

«Почему нет объявлений о «Наших достиже ниях»?»

Горький настаивал, чтобы журнал печатался мас совым тиражом — в 50 ООО, 100 ООО экземпляров .

В эти же дни мы получили ответ Горького на протокол № 13 заседания секретариата от 21 февраля. В протоколе затрагивались многие вопросы, в том числе вопрос об издании при журнале иллюстрированного двухнедельника, высказывалось пожелание, чтобы в очерках и статьях «отмечать не только до стижения, но и пути к ним» .

Протокол озадачил Горького. Адресуя письмо в секретариат, он выражал недоумение .

«Мне кажется,— писал он,— что уж если меня избрали ответственным редактором, то я обязан отве чать за все, что в нем и с ним делается, но так как я об этом о сведомляюсь «после факта», — значит, я не несу ответственности за него, она с меня кем-то снята. Думаю, что тут возникло недоразумение пока еще только «б умажного», канцелярского характера» .

Он потребовал устранить от «сотрудничества в «Наших достижениях» людей, продающих свой товар одновременно двум покупателям» (такой автор проскользнул в № 1). К письму был приложен и текст изв инения от редакции «перед читателями за авто ров; сами они,— как писал Горький,— вероятно, не догадаются сделать это» (было напечатано в № 2 «Наших достиж ений» за 1929 год) .

Горький напоминал:

«В заключение повторю мою просьбу: не спешить с реформами, подождать, что скажет сам читатель и пре сса .

Главное — читатель» .

Чувствуя, что это необычное по тону письмо мо жет озадачить его помощников, Горький закончил его такими строками:

«Разрешите надеяться, что в моих словах нет нич его, что могло бы как-нибудь затронуть достоин ство членов Секретариата. Такого намерения у меня не может быть. Я слишком хорошо вижу отличную работу секр етарей и высоко ценю ее. Если мы будем и впредь раб отать так же, мы, разумеется, создадим большое дело. Мой сердечный привет. А. Пешков» .

Основатель журнала не ослаблял внимания к своему детищу. Горький по-прежнему слал письма с за казами на статьи для журнала по всем радиусам, самым разноо бразным людям — от академика Ферсмана до рязанской колхозницы Агапкиной А. С. и тульского старика кр естьянина Новикова М. П. Каждый день он писал все о том же: надо работать лучше, больше, надо помнить, что дорога к лучшему лежит через коллективный производ ительный труд, «что это — одна дорога вперед, все другие ведут к рабству» (из письма Н. В. Сайгакову 8 февраля 1929 года) .

А в редакцию журнала почти все письма сопровождались припиской:

«Посылайте, пожалуйста, «Наши достижения» в разные глухие углы!» (из письма Крючкову от 21 марта 1929 года) .

Без сомнения, постоянное подчеркивание в письмах значения журнала, разъяснение его целей и за дач было вызвано и тем, что даже люди, работающие с Горьким, не все «достаточно ясно представляют себе, чем он должен быть» (из письма В. С. Довгалевскому 12 января 1929 года) .

В начале апреля вышел из печати второй номер журнала. Ознакомившись с ним, Горький 8 апреля нап исал П. П. Крючкову: «Получил 2 -й № «Достижений». Как будто — интереснее 1-го, разнообразней, но ясно, что того, чего мы должны добиться, мы еще не скоро дости гнем» .

Горький, как видим, был очень далек от удовлет ворения достигнутым, но все-таки он видел движение к лучшему. И это его радовало. Тем более что и от А. Б .

Халатова (13 апреля) пришло письмо, в кото ром он сообщал, что, судя по отзывам о «Наших достижениях» (о первом и втором номерах) и беседам с отдельными товарищами, «журнал попал в цель» .

Однако в этот же день, 13 апреля, редакция получила своеобразную рецензию на первые два номера, подписанную С. С. Лобовым, председателем Вы сшего Совета Народного Хозяйства РСФСР .

Лобов излагал свое впечатление от чтения жур нала и вносил предложение о его перестройке. Он на ходил, что материал в журнале случайный, не чувст вуется продуманного плана. Лобов предлагал р едакции составить для журнала план по районам, по отраслям хозяйства, чтобы «не помещалось то, что попадет под руку», рек омендовал найти опытных пи сателей и послать их в эти районы с заданиями. Лобов «с удовольствием прочел статью» «Латинизация тюркского алфавита». Но очерк И .

Жиги «На ленинградских заводах» он нашел плохим, наполненным «ненужными для «Н. Д.» деталями». В о бщем, рецензент был недоволен журналом и ск азал об этом откровенно. Оговорка, что он н е критик, а только читатель, положения не меняла .

Примерно за месяц до этого, 11 марта, Халатов получил письмо от сотрудника «Комсомольской правды» Якова Ильина, автора боевых очерков, напи савшего впоследствии талантливую книгу «Большой конвейер». На двух страницах Ильин разбирал неверную, по его убеждению, установку горьковского жур нала .

Он считал ее «односторонней», предупреждал об опасности превращения журнала в юбиле йные сборники ведомственных отчетов. Ильин утверждал, что в первом номере нет действительного показа наших достижений, нет людей... Ильин, как в идим, оспаривал самое основное в горьковском журнале, возражал против «резкого отделения нашего хорошего от нашего плохого». Он считал, что это дел ение искусственное и приводит к «отгораживанию от мерзостей жизни», что журналу надо подр ужиться с самокритикой, которая «сама есть величайшее до стижение советской власти», «нужна тень, чтобы в ыявить светлое» .

Все это возвращало к началу дискуссии о журн але, и Горький на письмо не ответил .

Неожиданную и довольно солидную поддержку п олучила позиция Ильина в рецензии Д. 3 -ского на № 1 журнала «Наши достижения», напечатанной 15 марта 1929 года в газете «Правда». Рецензент, уделив особое внимание очерку Горького «По Союзу Советов», отметил положительные стороны журнала и признал, что он свою задачу выполняет. И все же автор рецензии счел нужным указать: «Есть, однако, и недостатки. Основной — в самом замысле журнала. «Наши достижения» ст авят своей задачей «резко отделить наше хорошее от нашего плохого». Но это деление весьма искусственное» .

По мнению Д. 3-ского, «в «Наших достижениях»

должно быть место и самокритике», ибо «без тени пре дметы теряют свою телесность и жизненность» .

В этих сложных условиях и развернувшейся полемике Халатов, получив письмо С. С. Лобова на бланке председателя ВСНХ за № 691/л., явно усомнился в том, что «журнал попал в цель». Ожили его собственные с омнения. Письмо было немедленно размножено и разослано всем членам редколлегии в сопровождении халатовской рекомендации, в которой он солидаризировался с рецензентом.

Лобову Халатов ответил:

«Я вполне разделяю Ваше мнение и Ваши пред ложения. Я считаю, что письмо заслуживает деталь ного обсуждения на заседании редколлегии» .

Нетрудно представить, как все это огорчало Горь кого-редактора .

В конце мая Алексей Максимович собирался покинуть Сорренто, но он не стал ждать личной встречи и объяснений со своим заместителем. 27 апреля было г отово целое послание в Москву, адр есованное Халатову, размером почти в четверть печатного листа. Это письмо нигде целиком не публиковалось и стоит того, чтобы привести здесь некоторые места из него, не ожидая его появления в готовящейся к печати переписке Горького с Халатовым .

Горький писал:

«Дорогой Артемий Багратович!

Я очень смущен, что Вы «вполне разделяете заме чания и предложения т. Лобова», ибо для меня совершенно ясно, что т. Лобов журнал наш перелистал невнимательно и цель журнала недостаточно ясна ему. Так, например, он «не знает, можно ли считать первостепенной важности для журнала статьи Абри косова и Пантелеймонова» .

Горький вновь повторил свои мысли о том, что журнал издается не для высокопоставленных работ ников, а для массы .

«Он пишет Вам,— продолжал Горький,— о «второстепенности авторов». Я считаю, что чем больше мы привлечем к сотрудничеству людей непосредственного живого дела,— тем скорее журнал наш проникнет в тр удовую массу, а она, почувствовав в нем пр авильную оценку ее работы, скорей признает его своим органом .

Лобов советует «дать задания одному из лучших писателей, энтузиастов нашего социалистического строительства» .

Личные мои знакомства с литераторами не об ширны, и, вероятно, поэтому я среди современных им енитых писателей «энтузиастов» с оциализма не встречал еще .

Энтузиазм на словах не мешает мне чувствовать и видеть, что большинство писателей «революционного призыва» некультурно социально и технически малогр амотно, самолюбиво, избаловано бестактным ухаживанием за ними. Они не учатся, не растут, равнодушны ко всему, кроме своих узкоцеховых интересов, и среди них уже не мало таких, которые являются кандидатами в паразиты рабочего класса .

Мне известно, когда редколлегия пригласила писа телей на совещание по организации работы «Наших до стижений», они гораздо более живо интер есовались вопросами гонорара, но не целями журнала, и никто из них не обнаружил знакомства с агитацией за изда ние «Н. Д.» .

«Оживители» сырого материала, пред ложенного рабкорами, очевидно, не работают .

У меня вообще не было и нет никаких надежд на помощь журналу со стороны именитых писателей, за и сключением двух-трех, не очень именитых .

Если бы т. Лобов ознакомился с редакционными статьями журнала, он не говорил бы о «ненужных де талях». Таких деталей нет. Их в ообще не может быть в коллективе рабочего класса, строящего социалистическое государство. Все, даже очень мелкое, что делается в каждой деревне и на каждой фабрике «по-новому», имеет существенное восп итательное значение для массы» .

Горький доказывал Лобову и Халатову, что иных целей у журнала не было и быть не может, и терпеливо разъяснял на шести страницах письма свое по нимание «агитации за советскую власть, за коммунизм».

Он писал:

«Журнал должен стать на одну плоскость с рядо выми рабочими «низов» и помогать развитию их со циальных чувствований, опираясь на факты, на их же работы, на их достижения во всех областях труда» .

Кажется, яснее не скажешь, но Горький, опасаясь, что его могут не понять, продолжал внушать:

«Нужно фактами доказывать, что в мире нет другой, кроме советской, организации, которая служила бы интересам только одного класса трудящихся на земле и на фабрике. И следует возможно, чаще под черкивать, что наша действительность, воспитывая из древнего, зам ученного историей, одичавшего и жадного мужика сознательного коллективиста, постепенно делает его разумным, активным работником на земле, психически един осущным работнику на фа брике, что между представителями труда не должно и не может быть противоречия интересов. Вот краткий перечень тех простых идей, которые, на мой взгляд, необходимо внедрить в сознание рабочей массы» .

Лобов и вслед за ним Халатов высказались за печ атание преимущественно итоговых статей. Горький не возражал против подобных статей по некоторым отра слям науки и культуры, но спр ашивал, где найти авторов этих статей.

И отвечал:

«Таких авторов пока нет, их надо воспитать. Затем:

для читателя, на внимание коего рассчитывает журнал, итоговые статьи менее интересны и кон кретны, чем маленькие очерки, в которых рассказывается о работе его, читателя» .

Заканчивая письмо, Горький решил, наконец, внести полную ясность:

«Как видите, я по всем пунктам замечаний и пред ложений не согласен с т. Лобовым и с Вами. Очевидно, нам, при свидании личном, нужно будет очень много беседовать о работе журнала. Мне кажется, что Вас чрезмерно волнуют указания на «недочеты», вызванные

Вами же и вызываемые преждевременно. Мое мнение:

прислушиваться надо к голосам с низа, а не с верха. Если же Вы думаете, что необходима санкция с верха, тогда будет лучше, если Вы предложите проверить и оценить работу журнала не отдельным лицам, а ЦК партии.. .

Будьте здоровы, и до свидания. А. Пешков» .

Халатов поступил с письмом Горького так же, как и с письмом Лобова,— разослал его всем членам редко ллегии. При не очень для себя удачном обороте дела он старался делать веселое лицо .

— Ну и ну! Разошелся Алексей Максимович! — говорил он на одном из совещаний по журналу.— Вот приедет — даст он нам почувствовать тяжесть своей десницы!. .

Смеясь, он добавлял:

— Заслужили, заслужили! Особенно я! Михаил

Кольцов, улыбаясь одними глазами, дру жески успокаивал:

— Не умирай раньше времени! Подергает Максимыч своего зама за черну бороду да за буйны кудри и повелит ему принять европейское обличье — вот и все наказание!

Урицкий поддержал Кольцова:

Не жди приезда, приглашай парикмахера — и все будет в порядке!

Ну, нет! — отшучивался Халатов, зажимая смолистую бороду в кулак.— Ее отдам лишь с бою, и то лишь с буйной головою!

Гляди, гляди, святой Артемий, тебе жить и перед всевышним ответствовать! — стоял на своем Кольцов .

Урицкий не скрывал своего торжества:

— Говорили тебе, Багратыч, следуй уставу:

что не от бога — от черта лихого... Попутал тебя лука вый!

Такие шутки Халатову уже не нравились.

Прищурив глаза, он спрашивал:

— А ты безгрешен?.. В кусты спрячешься?

— Моя хата с краю, ничего не знаю! — отшучивался Урицкий.— Я предупреждал —не вылезай из борозды, проложенной коренником!

Это была правда. Урицкий возражал против ре форматорских замыслов Халатова, спорил с н им и предсказывал «столкновение точек зрения». При об суждении письма Горького второй заместитель ответ ственного редактора, А. 3. Гольцман, молчал. Это был видный па ртийный и советский работник. Он редактировал в журнале отдел техники и производства. Как никто из членов редколлегии, Гольцман по-настоящему работал для журнала, ездил в Ленинград, чтобы привлечь общественность к участию в журнале и к организации подписки на н его .

Словесная перепалка между Урицким и Халатовым его оживила, он вдруг заговорил:

— Не тужи, Артем Багратыч! Я тоже разделяю твои и лобовские мысли. Все это мы скажем нашему Алексею Максимовичу. Мое мнение: журнал еще не нашел верного пути .

Урицкий поднял руки .

— Ну и ну! — воскликнул он.— Дальше в лес — больше дров!

Все сошлись на том, чтобы обсудить все вопросы в присутствии Горького, приезд которого ожидался в конце мая .

Надо сказать, что как только журнал дошел до ч итателя, наша печать откликнулась на его содержа ние .

Почти все центральные, многие областные и даже ра йонные газеты напечатали о первых номерах гор ьковского журнала свои отзывы. За короткое время мы имели около 90 газетных вырезок с рецензиями. В отличие от Лобова, рецензенты отмечали продуманность в подборе материала, находили язык ясным для массового читателя. Гов орили, что журнал читается легко, с интересом, много дает ценных сведений для работников культуры и просвещения в городе и на селе. Было немало высказано пожеланий, как улучшить журнал, сделать его более доступным для широкого читателя .

Журнал не прошел не замеченным печатью, как того опасался его редактор. Но его по-прежнему волновало, что тираж мал (номер первый — 28 ООО, второй— 30 000), что Госиздат плохо его пропагандирует, не дает объявлений. Горький продолжал «бом бить» Халатова и после апрельского «разговора начистоту», требуя бум аги на тираж, «хоть на полсотню тысяч экземпляров» .

Предстоял второй приезд Горького в СССР .

Как видим, со времени организации журнала за боты и беспокойства Горького увеличились, но он по-прежнему часами не вставал из-за стола, не выпускал пера из рук .

За сто девяносто дней после отъезда из Москвы 12 октября 1928 года и до возвращения в нее 31 мая 1929 года Горький написал несколько глав «Клима Самгина», шесть листов очерков и статей, появившихся в печати, выправил тысячи страниц рукописей для журналов, пр очел десятки книг, сотни писем и сам написал около ста ответов .

В это же время началась моя переписка с Горь ким. Я получил от него несколько писем и предисло вие к рукописи книги «Крестьяне о советской власти» .

ЖИВОЕ РУКОВОДСТВО

В конце мая Горький, встреченный ближайшими друзьями, возвратился в Москву. На самой границе, в Негорелом, ему вручили билет "члена ЦИК СССР .

Взволнованный доверием, он благодарил и обещал о правдать его перед народом .

Вскоре по желанию Горького состоялось заседа ние секретариата редакции с участием наиболее ак тивных редакторов .

Оно произошло 6 июня в Госиздате, в кабинете Х алатова,— редакция по-прежнему не имела своего пом ещения .

Председательствовал Горький. Это было первое деловое собрание работников журнала вместе со своим руководителем после его возвр ащения из Италии. Мы ожидали, что он обязательно будет спра шивать и нам придется отвечать. Но ничего подобно го не случилось .

Горький выступил после доклада Урицкого и высказываний членов секретариата. Слегка касаясь стола красно-синим карандашом, ответственный редактор подводил итоги почти годовой работы по жур налу - Радостный и оживленный, он озирал друже любным взглядом товарищей, помогающих ему «электрифицировать трудовую энергию людей», и его бас звучал в по лной тишине .

Вышло три книги, сдана в производство четвер тая .

Пятая и шестая почти обеспечены материалом Опасения за успех дела уже позади. Можно немног о вздохнуть и порадоваться.

И он с теплотою в глазах г оворил:

— Мои наблюдения в течение года за работой по журналу побуждают меня сказать, что секретариат с р аботой справился. Это говорится не в качестве ком плимента, я ясно понимаю, что комплименты неуме стны,— я просто констатирую факт .

Он по-деловому разбирал трудности, стоящие перед журналом. Считал, что для их предоления нужно пр ивлечь молодых авторов, рабселькоров, посылать на места спецкоров, держать постоянную и тесную связь с читат елями. Он высказался снова за выпуск при журнале в к ачестве приложений небольших брошюр с описаниями достижений по краям, областям и важнейшим разделам науки, потребовал уделить больше внимания хронику оживить ее, давая побольше примечательных фактов .

Речь Горького часто прерывалась тяжелым груд ным кашлем.

Халатов воспользовался паузой, вызванной кашлем, бросил фразу:

— Да, но только не в счет напечатанного в «Кр естьянской газете»! Перепечатка не украсит наш журнал .

Горький тут же ответил:

— Относительно указаний Артема Багратовича по хронике... Тут я с ним не совсем согласен, по тому что очень часто в газетах окраин, например в «Правде Во стока», пишут такие вещи, весьма интересные. Например:

«Триста красноармейцев принимают участие в посеве хлопка дехканам. Это произвело хорошее впечатление» .

Такие заметки мы должны выстригать из этих газет и редакционно обрабатывать, пополняя ими нашу хронику .

Зашла речь о «больном» вопросе — об участии писателей в журнале.

В голосе ответственного редак тора зазвучали жесткие нотки:

— О писателях вообще говорить очень трудно... Гм!

Потому что это как раз люди, настроенные к нам... — снова пауза, взмах карандашом, — не позитивно, а критически .

Халатов высказался за то, чтобы статьи и очерки пыли сведены к некоей единой форме, которая сделает журнал более действенным, впечатляющим.

Горький не согласился с этим, сказав:

— Затем относительно единства литературной формы... Я думаю, что к этому стремиться не сле дует. Пусть писатель говорит своим языком, инди видуальность стирать не должно .

Халатов развел руками и тихо произнес:

— Не настаиваю!

Во время обсуждения отдела хроники я сказал, что некоторые писатели привезли из командировок довольно интересные факты, взятые из местных газет и заводских многотиражек. Они, как, например, Иван Катаев, Борис Губер и Николай Зарудин, проверили их и отдали в распоряжение редакции. Подобные материалы могут пойти в хронике без подписей авторов... Так, по крайней мере, заявили некоторые из писателей.. .

Горький под конец выступления вспомнил э ти слова и реагировал на них так:

— Затем о том, что говорил товарищ Шкапа. Я не думаю, чтобы писатели согласились на то, чтобы не ст авить свою фамилию: писатели — чрезвычайно самолюбивый народ. Вот что я хотел ск азать... Далее, по-моему, следует нам все-таки позаботиться о том, чтобы сделать журнал ежемесячным и более дешевым .

Хотя заседание было недолгим, оно дало нам, ра ботникам секретариата, очень много. Появилась уверенность в своих силах и в том, что мы правильно идем по пути, намеченному ответственным редактором. Это радовало и увеличивало нашу готовность работать с еще большим напряжением .

Через девять дней после этого, 15 июня, в Госиз дате состоялось заседание редколлегии — первое после приезда Горького из Италии .

Это было скорее парадное собрание, чем деловое .

Присутствовали редакторы отделов, но они почти не в ыступали. Вся суть этого заседания заключалась в высту плении Горького, который на основе опыта трех номеров сделал доклад о работе журнала. Горь ким считал, что журнал «пошел в массу», свою задачу в основном выполняет, но нуждается в том, чтобы это делать еще лучше. Горький находил много цеп ного в отзывах печати о вышедших книгах и согла шался, что в очерках и статьях необходимо показы вать не только конечный результат — достижение на том или ином участке работы, но и то, как пришли к этому .

— Будем показывать, и как можно ярче, и пути до стижений! Будем больше рассказывать о преодо ленных трудностях, о борьбе с помехами! Сие важно! Будем спрашивать мнение читателей!

Он предложил созывать читательские конферен ции и ставить на них отчеты редакции о работе .

Горький снова возбудил вопрос о выпуске серии научно-популярных брошюр в качестве приложений к каждой книге журнала и добился согласия на этот счет от редколлегии. На этом же заседании и были заложены основы для выпуска нового иллюстрированного журнала «СССР на стройке» — настоящего собрата «Наших достижений» .

Забегая вперед, скажу: если «СССР на стройке» ч ерез полгода после этого стал жить и здравствовать, в ыходя в течение ряда лет, то серия научно-популярных брошюр так и не привилась: не оказалось ни ав торов, ни бумаги, ни свободных средств .

Не все, как видим, и Горькому удавалось .

«А МОСЬКИ ПУСТЬ ЛАЮТ!»

После выхода первых номеров журнала, в середине июня, Горький пригласил сотрудников на квар тиру в Машковом переулке (ныне улица Чаплыгина). Он крит иковал свою и нашу работу. Находил недо четы там, где мы их не видели".

Между прочими со ображениями запомнились следующие слова:

— Журнал наш замечен за границей. Нас читают, нам начинают подражать. Имею сведения, что в Ита лии, Франции, даже Америке идея показа их дости жений—в пику нашим! — поставлена в порядок дня. Даны соответствующие указания всяким информа ционным инстанциям. Что ж! Будем соревноваться!

Оглядывая нас, Горький вдруг развел руками и, улыбаясь, сказал:

— Надо и нам подтянуться! Внешнее оформление журнала слабовато... В Огизе ссылаются на недостаток хорошей бумаги, грозят удорожанием. Конечно, дороже пятидесяти копеек за номер нельзя... Д умаем поправить плохое оформление выпуском журнала «СССР на стро йке». В нем основное будет не текст, а светопись — сиречь фото! Нашим диаграммам, таблицам, цифрам за границей не очень верят. Говорят: подтасовать все мо жно. Значит, надо уделить больше места показаниям солнца. Его не обвинишь в пристрастии: оно освещает то, что есть, как оно есть. Вывод: больше хороших фот ографий!

Учтите сие!

Горький взял в руки несколько номеров белогвардейских газет, в их числе милюковские «Последние новости». Ударяя ими по столу, сказал:

— В писаниях этих господ мы тоже отмечены. Есть на свете дама Екатерина Дмитриевна Кускова, не очень почтенная, но журнал она почтила особым вниманием .

Сия ядовитая особа,— кстати, почти моя сверстница, — острит по нашему адресу, и как! Она пишет:

«Горьковские достижения представляют в основ ном субстанцию ирреальную, ибо все они в будущем. Будет построен завод — он будет выпускать тракторы. Будет создан птицесовхоз — он будет выращивать кур, куры будут давать яйца, из которых строители социализма в будущем (более или менее отдаленном) будут жарить глазунью, будут есть курятину...»

Горький отложил в сторону белогвардейскую га зету .

Продолжал:

— По словам Кусковой, все в нашем журнале — планы, планы и гадания на кофейной гуще. Словом, острит наша дама: курочка в проекте, яичко в мечте, а Горький угощает своих читателей агра рно-индустриальной яичницей. Впрочем, Кускова видит и реальность, которую можно попробовать на зуб, а потом отправить в желудок. Это гвоздь в булк е хлеба, о чем моя сверстница прочла в одной советской газете и торжес твенно поведала на весь мир. Види те, какое дело! Конечно, от клеветы, извращений наши супротивники никогда не откажутся. Это их хлеб насущный! Но учесть критику со стороны врага надо! Будем помнить наш ленинский девиз: «Записывать стоит только то, что действительно прочно завоевано». Значит, побольше внимания фактам действительных достижений — пусть небольших, но ощутимых. О планах будем говорить, но попутно, как в пр одолжение того, что достигнуто.. .

Он видел, что мы понимаем и разделяем его ука зания. Наши предложения он тоже одобрял .

Уместно сказать, что в рабочем коллективе «На ших достижений» царила полная солидарность со своим р уководителем. Было так и в эту встречу .

Потирая руки и улыбаясь, Горький вдруг доба вил:

— А эти моськи,— он качнул головой в сторону б елогвардейских газет, — пусть лают на слона! Такая у них собачья должность — за это их кормят!

Он встал, радостный и бодрый, как победитель в большой и серьезной борьбе .

— Будем и впредь держать такой же курс! Лают, — значит, злятся! Ну и хорошо! Значит, мы делаем что-то полезное для народа и вредное для его врагов!

ВТОРАЯ ВСТРЕЧА С

АВТОРАМИ-КОМСОМОЛЬЦАМИ

Нашим постоянным стремлением было расширить авторский актив журнала. Халатов был тесно связан с «Комсомольской правдой» и делал многое, чтобы пр иблизить и сплотить вокруг «Наших дости жений» молодых талантливых авторов, работавших в «Комсомолке». С этой целью Халатов подготовил встречу Горького с л итературным активом боевой га зеты .

Это была вторая беседа с авторами-комсомольцами .

Первая произошла почти год назад, в клубе Кухмистер ова, 11 июня 1928 года. Там комсомольцы спрашивали, о чем и как писать. Горький дал им советы, дружески поделился своим опытом. На этот раз комсомольцы выст упали в роли своеобразных провер щиков сделанного самим Горьким и готовились предложить его вниманию свой опыт. Да, именно такая атмосфера окружала эту вторую встречу писателя с молодым поколением. Чувс твовалось, что литераторы «Комсомолки» считают нео бходимым показывать советскую действительность иначе, чем это делает Горький в своем журнале .

Разговор с молодежью состоялся в первой поло вине июня, в Госиздате, под председательством Халатова. На расширенное заседание редколлегии были приглашены авторы, которые уже дали что -либо для журнала или собирались это сделать. От комсомоль ской печати пришло более пятидесяти человек. Среди них особенно запомнился Яков Ильин, невысокого роста, смугловатый, очень энергичный, я бы сказал — обаятельный человек, несмотря на несколько резковатый характер своих сужд ений. В белой, вышитой украинскими узорами рубашке, с небрежно расстегнутым воротом, в черных брюках, в сандалиях на босу ногу, он явно лидерствовал среди комсомольской рати, пришедшей «скрестить мечи» с Горьким .

Горький это чувствовал, но, как я видел, совер шенно не собирался «драться» с молодежной сменой .

Готовясь к разговору, он даже в названии доклада — « О реорганизации журнала «Наши достижения» — подчеркнул стремление прислушаться к голосу об щественной критики .

Сохранилась неправленая запись горьковской речи. Содержание ее достойно внимания. Оно — показатель того, с какой настойчивостью Горький шел по раз намеченному пути, чутко прислушиваясь к критике со стороны, учитывая трудности .

На этот раз Горький был совсем иной, чем на со вещании секретариата месяц тому назад. Там он све тился радостью, был весел и общителен. Сегодня он был серь езен, что называется, «застегнут на все пуговицы»: ведь он встречался с коллективным кр итиком для серьезного разговора .

Перед ним лежали листки с вопросами, планом беседы,— тоже знак особого внимания к встрече:

обычно он говорил без записей .

— Для кого предназначен жур нал? — начал он сразу, без вводных фраз, и тут же ответил: — Журнал этот предназначен для массы. Журнал типа «На ших достижений» традиций за собою не имеет.. .

Он остановился, вглядываясь в лица молодежи, продолжал:

— Да, не имеет! Наш журнал стремится к определенной педагогической цели — поднять по возможности трудовую и творческую энергию масс, освещая перед ними государственное значение их труда. Эта энергия уже в достаточной степени поднята, но дей ствительность требует большего напора, большей эне ргии, большего увлечения той работой, которую делают массы. Необходимо вызвать в людях б олее серьезное внутреннее сопротивление пустякам ста рого быта, которыми наполнены наши будни. Нужно рассказать и показать людям все, что делается у нас.. .

Горький сообщил, что за рубежом журналом за интересовались прогрессивная интеллигенция и пере довые рабочие. В Италии и Германии некоторые статьи из журнала напечатаны в переводах .

Горький и здесь, перед критически настроенными слушателями, отмечал:

— Секретариат с работой справился, но статьи п ишутся сухо, тяжеловато, много говорится о том, что д елается, очень мало — что должно быть сдела но, и совсем не говорится, как это делалось .

Он жестоко критиковал и себя и своих помощ ников, сожалел, что «умелых популяризаторов у нас нет, но их надо искать среди молодых научных ра ботников». И опять указывал на необходимость посылать корреспондентов на места, усилить внимание к отделу «Хроника» и удешевить журнал .

Горький обстоятельно ответил на критические за мечания о журнале. Главное внимание он сосредото чил на разборе мартовского письма Ильина и рецен зии в «Комсомольской правде» .

— Острие критики журнала «Наши достиже ния»,— говорил Горький, всячески смягчая интонации голоса, — главным образом было направлено против того положения, что журнал- якобы «отгораживается от самокритики». Этот тезис развил товарищ Ильин, работник «Ко мсомольской правды» .

Горький знал Ильина и, найдя его среди присут ствующих, внимательно посмотрел в его сторону .

— По его мнению,— продолжал Горький,— основной недостаток журнала заключается в том, что в нем не показано, как отражается на психологии людей стро ительство, как это строительство переделывает человека.. .

Конкретные предложения товарища Ильина сводятся к следующему.. .

Подбирая наиболее веские и точные слова для определения этих предложений, Горький усилил голос:

— Самокритика — есть большое достижение, говорит Ильин. Ей должно быть отведено почетное место па страницах журнала. Надо объединить, говорит Ильин, подрастающее поколение очеркистов, надо вести организованную работу по непосредственному общению с чит ателями журнала. Все наши достиже ния надо показывать со стороны социальной .

Горький согласился, что подобные мысли достой ны внимания, и сообщил, что товарищу Ильину пред ложено оформить все его критические замечания в статью, кот орая найдет место в журнале и будет по ставлена на читательское обсуждение .

Я готов! — громко ответил Ильин с места.— Наш порох всегда сухой!

Ну вот и отлично: сырой порох — уже не порох! — весело откликнулся Горький .

Обсуждение доклада не развернулось в острую ди скуссию. Видимо, подчеркнутая готовность Горь кого прислушаться к голосам молодежи, его осведомленность о содержании ее критики лишили мо лодых возражателей их запала. Они не захотели по ставить вновь вопрос о том, что «отделение нашего хорошего от нашего пл охого» не разделяется ими, что это не обеспечивает показ хорошего и не достигает цели. Молодые очеркисты, сверх ожид аний, от выступлений воздержались .

Когда желающих выступить не оказалос ь, Горький вместо заключительного слова обратился сам к комс омольцам:

— «Наши достижения» с самого начала открыли свои страницы для молодых, начинающих авторов... Это мы заявляли многократно и многообразно. Се годня снова взываем: пишите! Обещаем не остав ить без скорого ответа ни одной заметки, не только очер ка. Таково наше правило. Посему — пишите!.. Обяжите себя писать! Отлично было бы, чтоб «Комсо мольская правда», вкупе и влюбе со всеми вами, взяла в свои руки очередной, ше стой номер журнала .

Горький замолчал, притихла и аудитория. Не дождавшись ответа, он продолжал:

— Дайте ваш план номера. Обсудим. Найдем сред ства на поездки.— Горький слегка дотронулся до плеча Халатова.— Время есть! Согласны?

Он ставил вопрос в упор, но делал это мягко, дружелюбно, говоря с молодыми как равный с равными. Вся манера поведения нашего редактора подкупала собесе дников, и они согласились «дать номер». Кое -кто даже захлопал в ладоши .

— Ну вот, на том и порешили! — сказал удовлетворенно Горький .

Его немедленно окружили, начался веселый гал деж .

Ильин с товарищами звали Горького посетить редакцию «Комсомольской правды», просили написать для нее что-нибудь «молодое — комсомольское» и вообще все, что затрагивает молодежь... Горький отшучивался, обещая стать постоянным сотрудником газеты, «полной боевого задора», при условии, если комсомольцы станут постоянными сотрудниками «Наших достижений» .

Казалось, контакт между журналом и молодыми а вторами наладился. Но, увы, если это и произошло, то не столь скоро: для этого понадобились годы. Ни шестой номер, ни многие последующие номера не были сделаны комсомольцами. Материал «Комсомольская правда» не дала, несмотря на просьбы и напоминания. Правда, о тдельные авторы из актива «Комсомольской правды» ин огда приносили свои очерки. Им всегда уделялось искл ючительное внимание .

« С Т Р А ХА Я Н Е З Н А Л Н И К О Г Д А »

Как сейчас помню солнечное утро в воскре сенье 29 июля. Секретарь Горького еще в субботу предупредил о желании Алексея Максимовича поговорить в неслужебной обстановке .

По широкой лестнице я поднялся на четвертый этаж старого московского дома в Машковом переулке и остановился перед, дверью с большой цифрой «№ 16». Да, за этой дверью был он, Максим Гор ький. Я уже не раз его видел, около восьми месяцев работал, переписывался, но так складывалось, что настоящего знакомства с ним еще не было .

Дверь открыл Крючков. Поблескивая оправой пен сне, он шутливо упрекнул:

— Опоздали ровно на четыре минуты, я проиграл пари Алексею Максимовичу! П роходите!

...В просторной комнате, заставленной полками с книгами и статуэтками, из-за стола поднялся он — высокий, чуть сутулящийся, в темно-сером костюме. Из-под густых каштановых бровей на меня привет ливо смотрели небольшие, немного прищуренные глаза — серые, с голубоватой искрой. Пышные рыже вато-темные усы были прокурены. Хорошо выбритое, загорелое лицо казалось усталым. Складки кожи на щеках, туго обтянутые скулы еще более подчеркивали печать глубокого, я бы сказал — болезненного, утомления. Темные с проседью волосы ежиком над морщинистым лбом свидетельствовали о том же: передо мною стоял не старый, но не очень здор овый человек .

— Здравствуйте, здравствуйте! — заговорил он глуховатым басом.— Вот мы и встретились! Садитесь!

Горький рассматривал меня с какой-то хитроватой улыбкой .

— А я ведь когда-то,— продолжал он,— принял вас по письму за женщину!.. Шкапа! Что это за фа милия?. .

Не успев закончить фразу, Горький вдруг закаш лялся. Из его груди исходили глухие, бухающие зву ки .

Приложив платок к губам, он судорожно сотрясался всем телом, словно в груди его взрывались по роховые заряды .

То наклоняясь, то выпрямляясь, он старался прогнать кашель. Лицо его покраснело, гла за увлажнились. Слеза, сверкнув на ресницах, покатилась по щеке и спряталась в усах .

Но вот он выпрямился, глубоко вздохнул.

Посмотрел на Крючкова и на меня:

— Не пугайтесь!.. Мучитель приходит и уходит.. .

Как, впрочем, и все в нашем мире! Все пр оходит!

Эти слова с нажимом на «о» прозвучали грустно, даже печально: от времени и от себя, мол, никуда не убежишь!

Мы заговорили. Он выспрашивал меня с какой -то дотошливостью. Заставил рассказать о моей жиз ни, задавал вопросы, останавливаясь на некоторых моментах из прошлого. Охотно, как отцу и другу, я поведал е му о трех десятилетиях, прожитых мною .

Особенно интересовала его коллективизация деревни. Куда и как она пойдет? Как встречает много ликое крестьянство эту коренную ломку Жизни? Не грозят ли нам, советской власти, неожиданности экономического и политического свойства? С охотой ли берутся за труд?

Какова активность кулачества в борьбе с новыми форм ами жизни?

Беседа затянулась на несколько часов. Кашель не раз прерывал наш разговор. Тогда Горький за куривал, и я заметил, что курит он не затягиваясь, но довольно часто, всегда вкладывая в мундштук кус очек ватки. Крючков несколько раз брал его руку с папиросой и не давал сп ичек .

— Алексей Максимович,— говорил Крючков мягко, но настойчиво,— норма давно кончилась!

И тогда Горький, держа мундштук, жаловался:

— Как вам это нравится?! В куреве и то ограни чивают! Что же дальше будет?

Пришел я в десять часов, время близилось к часу, а хозяин находил новые темы для разговора .

Екатерина Павловна, жена Алексея Максимовича, принесла чай. Беседа продолжалась.

И что меня уди вило:

о журнале, о том, как его вести, почти не было сказано ни одного слова. Когда я попытался заговорить о делах,

Алексей Максимович остановил:

—О делах — потом. Теперь будем встречаться, успеем обсудить каждый номер. Не уйдет сие!

Рассказать обо всем, что говорилось и как гово рилось в то незабываемое июльское воскресенье, невозможно. Записанная мною тогда же, эта беседа за няла не одну страницу .

Говоря об участии в гражданской войне, я вспом нил о боевом крещении, о том, как овладел мною страх при первых разрывах снарядов и как я победил свой страх .

Горький откинулся на спинку стула и молчал.

П отом, нахмурив брови, отчего глаза ушли вглубь, тихо сказал:

— Это у вас большая удача! Человек во власти страха — жалкое существо! Трус — уже не человек, а игралище обстоятельств. Трус и паразит — едва ли не худшие разновидности челов еческой породы .

Не знаю почему, но тогда эти слова показались мне и обидными и неверными.

Я сказал:

— Думаю, что чувство страха свойственно всем людям, как и животным. Это защитная реакция на опа сность: человеку что-то грозит, он безотчетно испытывает страх, ищет спасения, укрытия.. .

Горький, воспользовавшись заминкой в моих сло вах, вставил:

— А если нет укрытия,— бежит очертя голову? Так ли надо понимать вас?

— И так и не так, — защищался я.— На борьбу со страхом выступает сознание, воля... Есть люди, которые говорят, что страха они не знают, что им все равно — хоть грудь в крестах, хоть голова в ку стах. Но даже и тогда, когда эти люди не обнаруживали растерянности перед опасностью, они не могли скрыть испуга на своем лице .

Мне думалось, что сказанное мной — совершенно неотразимо, что не согласиться нельзя.

Но Горький, п окачав головой, возразил:

— Выходит, по-вашему,— испугалось некое куцее существо шороха в кустах и умчалось от опасности с быстротою пули... И, по-вашему, это естественно не только для зайца, но и для человека? Так, что ли? — И, не дождавшись ответа, закончил:— Для зверя — естественно, для человека — нет! Человек, поступающий так, превращается в зайца... Страх, если хотите, своеобразный рудимент, вредный остаток животного начала, как и кое-что другое — жадность, ревность и прочие качества неразвитого сознания. Отсюда вывод: человек должен выкорчевывать страх из своей души, как самый большой первородный грех. Не спасительный,— Горький подчеркнул это слово тоном и жестом руки,— а самоубийственный! Говоря библейским стилем, у страха и смерти одна родо словная: испуг роди страх, страх роди панику, па ника — смятение, смятение — ходынку, ходынка — смерть, дикую, слепую, стадно-животную!

Брезгливое выражение лица Горького подтверждало смысл сказанного .

— Страх,— говорил Горький,— вреднейший сорняк в душе человека! Мутный источник, загрязняющий все душевные чувства и действия!.. Да, вот видите ли! Даже мать отвергла своего сына за то, что «бе жал он в страхе с поля брани, где кровь черкесская текла...» Помните — у Лермонтова?.. Сие — показательно и убедительно!

Крючков слушал Горького со смешанным чувст вом интереса и желания прекратить эту затянув шуюся беседу. Он пытался это сделать н есколько раз, но Горький неизменно отводил вмешател ьство легким взмахом руки .

Горький продолжал разговор. Лермонтовский «Беглец» приковал его внимание. С большим чувст вом, сдержанным, тихим голосом он прочел:

...Старуха мать ждет сына с битвы, Но ждет его не одного!. .

«Мать, отвори! я странник бедный, Я твой Гарун, твой младший сын...» «А где отец и братья?»

«Пали!»

«Ты отомстил?»

«Не отомстил.. .

Но я стрелой пустился в горы, Оставил меч в чужом краю .

Чтобы твои утешить взоры И утереть слезу твою...»

«Молчи, молчи! гяур лукавый, Ты умереть не мог со славой, Так удались, живи один .

Твоим стыдом, беглец свободы, Не омрачу я стары годы, Ты раб и трус — и мне не сын!..»

— Вот как ответила мать презренному тр усу, у которого страх отнял разум .

И, наконец, удар кинжала Пресек несчастного п озор.. .

Глядя на меня, зачарованного музыкой лермонтов ского стиха, Горький продолжал:

— И эти чудесные стихи написал двадцатипяти летний Лермонтов — бесстрашный, героического склада человек! Это, если хотите, ответ народа — коллективного носителя высшей мудрости и высшей добле сти! Хочешь умереть раньше смерти — подчинись страху! Посему — гоните страх из своей души! Человек по знается не только по тому, как он жил, но и по тому, как он окончил жизнь!

Надо уметь честно жить и честно умереть! Вот, видите ли, какое дело!.. На камне братской могилы жертв рев олюции в Ленинграде начертано: «В красные страшные дни славно вы жили и умирали прекрасно». Вот что достойно человека!. .

Горький испытующе смотрел па меня из-под нависших бровей .

Доводы Горького я принял, но мне тогда показа лось, что он не признает за человеком права на испуг, и это было не совсем понятно. А понять хоте лось...

Не найдя слов для возражений, я осмелился спр осить:

— Ну, а вы, Алексей Максимович, когда -либо знали страх или хотя бы его приступы? .

Он ответил не сразу. Некоторое время барабанил пальцами по столу, смотрел в окно, и я искренне по жалел, что задал такой неловкий вопрос.

Наконец я услышал:

— Могу сказать — страха я не знал никогда! — ответил он с каким-то суровым выражением на лице, задержав на мне свой взгляд .

В глазах моих отразилось удивление, и я невольно подался вперед. Горький уловил движение .

— Вам кажется это невероятным? Но это факт. Атрофирована у меня эта способность! Будь иначе — все в моей жизни пошло бы по-другому .

Чуть покачивая головой, он стал развивать свою мысль:

— Многое в жизни идет иначе, когда человек способен пугаться, как пугаются мышь или заяц. Много т огда на человека налетает всяких хищников — и клыкастых и клювастых!

Горький некоторое время смотрел то на меня, то на Крючкова. Мы молчали .

Прищелкнув пальцами, он оживился:

— Впрочем, знавал ия страх!.. Каюсь!

Видите ли, страх овладевает тобой, когда ты не знаешь, от- куда приходит опасность и как она велика. Когда опасность сваливается прямо «на голову», тогда человек пугается .

Горький поведал о своем страхе. Было это давно, в пору его хождений по Pyси. Где-то на границе Кур ской и Воронежской губерний пришлось ему заночевать в ле тнюю пору на скошенных лугах .

Улыбаясь, он говорил .

— На пахучем сене под звездами спалось чудесно. .

. Вдруг просыпаюсь и чувствую, что меня кто -то стегает кнутом! Вскочил —кругом никого, а по спине—удары кнута. Не отдавая себе отчета, кинулся бежать, а кнут стегает... Постепенно уразумел: под рубашкой по мне 'бегала какая-то тварь. Выдернул рубаху — вижу: зеленая ящерица длиной с четверть. Это она меня стегала и так напугала... Значит, страх и я знал... А вообще -то полагаю, что страх будет хозяином в душе, если человек ж ивет только для себя, если он подобен премудрому песк арю: опасаясь за свою жизнь, пескари вечно дрожат. Когда знаешь, во имя чего живешь и за что идешь, страх исч езает, как плесень на солнце. Да и страх не больше как душевная плесень, она живет там, где нет созн ания, которое и есть настоящее солнце души человеческой .

Барабаня пальцами по коробку спичек и как буд то взвешивая правильность своих выводов о прожи тых годах, он продолжал:

— Да, говорят: любовь и голод правят миром. Но голод — лишь синоним страха перед смертью... Любовь и страх правят миром —это будет вернее. Страх не владел мною, а вот голод я знал!.. Но он тоже никогда не упра влял мною. Только еще больше озлоблял против тех, кто отнимал сработанное мной и заставлял здорового чел овека голодать!

Горький, отталкиваясь от вопроса о страхе, заго ворил о людях с душою зайца, о тех, кто воспитан был эксплуататорами в «страхе божием», кому внушили, что повиновение и покорность «властям предержащим»— наивысшая добродетель, за которую верных рабов бож иих обязательно водворят в царство небесное .

— Ибо несть бо власти аще не от бога,— Горький, словно проповедник с церковного амвона, воз дел горе обе руки.— Так внушали тысячелетиями! И успехов достигали немалых .

Он говорил, что рабочий класс вырастил людей бе сстрашных, героической складки, которые знают, за что идут, и которыми управляет разум, а не страх .

— С дней Октября героизм стал Массовым явлением. Грядущий человек будет свободен от порабо щающего чувства страха. Вот, к пр имеру, чем вы руководствовались, когда добровольно пошли па фронт? — Горький остановил на мне свой взгляд .

Выслушав ответ, в котором было сказано о пора зившем меня неравенстве между людьми, когда одни, ничего не делая, все имели, а другие, надрываясь в труде, полуголодали, о том, какие писатели и герои книг фо рмировали мое отношение к жизни, он рассмеялся .

— Любопытно: ваши любимые герои — и мои ранние любимцы. Пленял меня и Базаров, долго был власт ителем дум моих Рахметов... И уж, ко нечно, Белинский и Чернышевский. Вам нравится ге роизм Овода, правится Спартак— это понятно. А за что же вы любите Пушкина?

Ведь он-то дворянин и совсем как будто не революци онер?

Горький спрашивал, и я чувствовал, что вопрос этот поставлен с некоторой хитринкой: «Я -то знаю, за что люблю Пушкина, а вот за что вы, поклонник Черныше вского, поклоняетесь Пушкину?»

Поощряемый вниманием Горького, которое сквозило в его глазах, я расхрабрился и выражал, как умел, свою любовь к поэту.

Между прочим, сказал:

— А пушкинское «Есть упоение в бою...»! Ведь это же поэтический шедевр, настоящая философия бесстр ашия, воспевание человеческого мужества — высшей красоты духа!. .

Чувствуя, что увлекся, что надо остановиться, я з акончил:

— Так я понимаю Пушкина!

Но разговор на этом не закончился. Горький, улы баясь в усы, спросил:

— Что это за «упоение в бою»? Такого произведе ния не знаю!

Он попросил познакомить его с «неизвестным Пушкиным» .

Я чувствовал иронию, но была она такой дру жеской, что я не ставил ее в строку и с готовностью прочел:

Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю, И в разъяренном океане, Средь грозных волн и бурной тьмы, И в аравийском урагане, И в дуновении чумы.. .

— Проникновенные строки! — произнес Горький.— Могучие! Мне они всегда нравились!

Ободренный удачей, я спросил:

— А это разве слабее, Алексей Максимович? — И прочел, не ожидая разрешения:

Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья — Бессмертья, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья Их обр етать и ведать мог .

— И это глубоко, мудро! Смело! — произнес Горький почти шепотом .

Он не сводил с меня глаз. Улыбался, хмурил бро ви, усы шевелились, он поглаживал их ладонью ле вой руки .

Крючков молчал, иногда многозначительно по кашливал с неизменным: «Гм... гм!..» Алексей Мак симович на несколько секунд ушел в себя, глядя с пр ищуром в сторону окна. Потом перевел взор на м еня .

— Ну, а эти строки,— заговорил он,— как вы их найдете? Стоят они пушкинских? — И он прочел:

Жизни годы Прошли недаром; ясен предо мной

Конечный вывод мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день идет за них на бой!

Кому принадлежат эти строки?

Знаю!

Тогда должны знать и вот эти: «Тот уже мерт вец, кто живет лишь ради того, чтобы сберечь себя». Кратко и ясно!.. Смотрите, как два гения — Пушкин и Гёте — русский и немецкий — говорят о самом главном в человеческой натуре и делают это в пол ном соответствии с народной мудростью!.. Ведь и народ говорит то же самое: «Храбрый умирает один раз, а трус — каждый час», «Удалец и под пулей смеется, а трус и в постели дрожит!» А лучше всего вот это: «Все пот ерять — ничего не потерять. Мужество потерять — все потерять...» Конечно, Пушкин смело жил и умер как боец, с оружием в руках... А вооб ще-то,— продолжал он свою мысль несколько другим тоном, — играть жизнью без цели не стоит! Поднимать голову над окопом без нужды не следует!.. Разум должен подсказывать, где следует чувствам давать полный ход, а где и притормозить! Вы согласны?

Чуть наклонив голову набок, откинул ее назад. Гл аза, широко открытые, сразу спрашивали и отвечали. Они, казалось, говорили: «Мой опыт тому порука, иначе не дожить бы мне до этих дней!»

Наша беседа закончилась в два часа дня .

Прощаясь, Горький сказал:

— Будем встречаться. Надо сделать журнал еже месячным и подешевле — не дороже пятидесяти копеек, а тираж не менее ста тысяч. Будем за то бо роться и помнить: «Есть упоение в бою...» А? Чудесно ск азано .

Выйдя из подъезда, я взглянул на часы — беседа продолжалась свыше четырех часов .

Светило яркое июльское солнце, на улицах гремели трамваи, летели грузовики со щебнем и землей, но все это не отвлекало меня от мыслей о Горьком. Алексей Максимович вошел в мою жизнь и заполнил ее на н есколько лет напряженной работой .

Давно это было. Много пережито и передумано с той поры. И сегодня, вспоминая услышанное от Горького, вижу, насколько он был искренен, прост в об щении .

Кашель мешал беседе, но Горький терпеливо, вн имательно слушал и незаметно подбрасывал топ ливо в словесный костер. Для меня было удивитель но, что за столом Горький был совсем другой, чем на трибуне. Никакой связанности, напряженности не льзя было заметить .

Живой, веселый, он находил темы, незаметно выспраш ивал все, что его интересовало .

А интересовало его то, чем жил народ, страна, весь мир. И стало мне ясно как при первой беседе, так и в дальнейшем: Горький ценит в человеке свои же ка чества— искренность, правдивость. Солгать Гор ькому было нельзя: он сразу это видел, и весь интерес к соб еседнику исчезал .

Много лет спустя, перечитывая А. М. Горького, я обратил внимание на его письма к Павлу Макси мову и Ромену Роллану. С каждым из них переписка продолж алась много лет, и высказывания о чувстве страха, кот орые имеются в письмах, воскресили пе редо мной подробности беседы и показали, что услышанные мною слова не были настроением минуты .

В своем очерке о свидании с Горьким Павел Мак симов рассказал, как на ростовском вокзале огром ная толпа чуть не опрокинула Алексея Максимовича. «В гл азах его,— писал Максимов,— были растерянность и.. .

страх». Прочитав очерк, Горький в сентябре 1928 года написал автору:

«В очерке Вашем о Горьком («Встреча». — И. Ш. ) заметил одно лишнее слово и неверное — «страх». Сие чувство неизвестно мне, т. е. еще не испытано мною» .

П. Максимов выразил готовность вычеркнуть сло во «страх».

Горький ответил:

«Нет никакой надобности вычеркивать из «Встре чи»

страх, — Ваше право видеть вещи и явления так, как Вы видите их» (октябрь 1929 года) .

Еще более примечательны строки из письма Ромену Роллану за три месяца до смерти, 22 марта 1936 г ода, из

Тессели:

«Я сижу в Крыму, где уже цветет миндаль, и южная весна торопится еще раз похвастать своей энергией .

Много работаю, ничего не успеваю сделать, дья вольски устаю, и к довершению всех неприятностей б ытия — сегодня у меня обильное кровохаркани е.

Это, разумеется, не опасно, однако — как всегда — очень противно, и особенно потому противно, что окружающие делают испуганные глаза, а некоторые даже утешают:

не бойся! А я боюсь только одного: остановится сердце раньше, чем я успею кончить роман Вообще же я никогда ничего не боялся и нахо жу, что, прожив 68 лет, — смешно бояться чего-либо» .

Вся жизнь Горького подтверждает его слова: «Стр аха я не знал никогда» — и выражает одну из основных черт писателя-борца, бесстрашного общест венного деятеля .

Р АЗ Г О В О Р В К Р АС К О В Е О Л И Т Е Р А Т У Р Е И

КРИТИКЕ

В 1929 году по возвращении из Сорренто Алек сей Максимович летом жил на даче в Краскове. Рас положенная в еловом лесу, она ок азалась для него не очень здоровой: от болотистого луга и г устого ельника тянуло сыростью и прохладой, что вряд ли было полезно для Горького. Но на эту дачу он все же часто выезжал из пыльной Москвы, и мы, сотрудники журнала, несколько раз были у него в гостях. В один из приездов, после л етучего заседания секретариата и обеда, сотрудники журнала — Бобрышев, Колоколов, Крючков и я — вышли на обрывистый берег небольшой речушки Пехорки, протекавшей вблизи дачи. Поблескивая на излучинах, Пехорка петляла по широкому лугу, поросшему мелким куста рником, ольхой, ракитами. До вечера было далеко, но над лугом уже стлалась тонкая дымка тумана. Было это в субботу 14 сентября .

Мы сидели на лавочке, перекидываясь словами .

Вдруг раздался голос Горького, незаметно подошед шего к обрыву:

— Любуетесь? И, правда, красиво! Недаром — Красково!

Мы усадили хозяина на скамейку. Незаметно завя зался разговор о литературе .

Колоколов Николай Иванович, которому не так давно с большим трудом удалось, и то с пом ощью Горького, напечатать роман «Мед и кровь», заго ворил об атмосфере, насаждаемой в литературе РАПП и рапповцами. Особенно Колоколов нападал на Авербаха и его друзей, считая их руководство вредным для сове тской литературы .

Колоколов говорил, все более возбуждаясь:

— Они призывают к правдивому показу жизни, а подсовывают собственные схемки «правдивости», ди ктуют «социальный заказ», который и для них непонятен, — уверен в этом .

Обращаясь к Горькому, Колоколов спрашивал:

— Можно ли жить без кислорода?! Можно ли со здавать художественные произведения, не имея возможности трактовать жизнь так, как ее видит и чув ствует писатель? Если бы пером Гоголя, Толстого, Чех ова, да и вашим, Алексей Максимович, руководил Авербах, вы думаете, имели бы мы «Мертвые души» и «Ревизора», «Воскресение», «Отцов и детей», «Па лату номер шесть», «В овраге»? Никогда! И не было бы у нас ни «Матери», ни «На дне», ни «Дачников», ни «Мещан»!

Колоколов встал со скамейки и, прихрамывая, стал вышагивать по обрыву.

Сетовал:

— Все эти деятели втискивают правду и литера туру в прокрустово ложе своих теориек. И юре писателю, если его произведение не укладывается в это ложе. Нет, скажу я вам, Чехов был глубоко прав, считая, что первейшей заповедью для литератора должна быть правда, безусловная и честная. Не надо дергать писателя, не надо м елочной опеки над ним .

Круто остановившись перед Горьким, Колоколов вдруг обрушился на журнал «Настоящее», который в ыходил в Новосибирске под реда кцией Курса, на журнал «Новый леф», выходивший в Москве. Коло колов стал разбирать содержание последних номеров, в которых настойчиво доказывалось, что художе ственная литература отжила свой век, что на передний план выдвигается очерковый жанр, описание фактов, вещей, подлинных событий, а «не творческий вымысел и домысел», над которым оба журнала смеялись, называя в се это «мозговыми выделениями отшельников, сидящих в башнях из слоновой кости» .

— Небось, Алексей Максимович, читаете о том, как все эти «боевые ребята» из Пролеткульта и СибАППа под командованием Курса шельмуют худо жественные произведения?! Они именуют их беллетристическими архипелагами и готовы смахнуть в кор зину... Богом-идолом для них является факт! Фактография—вот их метод! Это же черт знает что такое! Кто их кормит и поит, кто вдо хновляет? Читали небось, как они подползают и к вам с дурнопахнущей жидкостью в бутылках! А как же иначе.. .

Они последовательны: Горький ведь старшина литер атурного цеха, один из создателей выдуманных архипел агов!. .

Колоколов даже покраснел от возбуждения. Оста новить его было невозможно, да этого никто и не пы тался сделать. Он сновал перед скамейкой без оста новки, несколько раз извинялся за свой раздраженный тон, просил разрешения сказать все, что «накипело и давно набол ело». Горький сидел, опираясь на палку, и не отрывал взгляда от просторного луга, за краем которого угасало солнце .

— Говорите, сударь, говорите! — ободрял Горький .

— Мы все слушаем вас!

Мне казалось, что Горький начинает хмуриться и глаза его уходят все глубже под нависшие брови. Иногда он коротко откашливался. А Колоколов говорил, говорил, словно радовался случаю излить все, что переполняло его. Вдруг он остановился против скамейки.

Гл убоко вздохнув, произнес притихшим голосом:

— Скажу вам, Алексей Максимович: курсом Курса и его сокурсников я очень встревожен. РАПП, «Леф», С ибАПП — это даже звучит страшно! Они способны облапить и задушить все живое. Готовы потопить не только такие острова литературного архипелага, как «Дворя нское гнездо» или «Отцы и дети», но и такие материки, как «Война и мир», «Евгений Онегин» плюс «Мертвые души»... Ведь все эти шедевры — беллетристика чистой воды! Скажите, пожалуйста, что вы думаете о деклам ации Курса? Неужели вещания сибирского «Насто ящего» станут настоящим символом веры для литературы всея Руси Советской?

Горький ответил не сразу. Он следил за концом своей палки, которой медленно выписывал у самых ног дугу, отбрасывая в сторону пожухлые листья и сухие ветки. Но вот он поднял голову, хотел было го ворить и.. .

закашлялся. Приступ кашля был корот кий. Поборов его, Горький тяжело вздохнул, махнул рукой. Было не я сно, к чему следует отнести вздох и взмах— К кашлю или к «Настоящему», о котором спрашивал Колоколов .

— Подобное «Настоящее»,— начал он,—да и то, над чем упражняются «лефы», скорее прошлое. Это нечто от плохо понятого Писарева, нечто недалеко ушедшее от недоброй памяти махаевщины, у которой узость поним ания и радикализм фразы едва ли не были самоцелью .

Видите ли, всегда есть несерьезно думающие люди, к оторым нравится щеголять, в пест ром одеянии лжекультуры... Быть громче всех крикунов... Стоять левее здравого смысла и казаться всегда оригинальными во что бы то ни стало .

Горький остановился, закурил — едва ли не первый раз на прогулке. Мы ждали, что он скажет дальше .

— Но, между прочим, — продолжал он, — эти упражнения в левачестве отнюдь не безвредны для культуры, для литературы в особенности. Они способны ув ести в сторону от настоящей дороги, по которой идет р абочий класс, и нет у них ни настоящего, ни тем более будущего. Их игра в громкие словечки, в голое отриц ательство — нечто вроде запоздалой кори... Ею вообще болеют дети, но иногда она запаздывает к по ражает великовозрастных... Тут есть нечто и от фразеологии ранних пролеткультовцев. Конечно, и корь серьезная б олезнь, оставляет нередко отметины на всю жизнь, а ин огда и вовсе лишает зрения: закр ывает зрачки бельмом, делает человека слепым до могилы.. .

Горький поджал губы и замолчал. Желваки челю стей заходили под кожей бритого лица .

— Видите ли, — он все более мрачнел, — есть люди, лишенные музыкального слуха, и есть — лишенные зрения художника. Настоященцы и лефовцы, видимо, из их числа. Они не слышат, не чувствуют музыки слова, не зрят волшебства в переливах красок: им это не дано.. .

они глухи и слепы! Они отрицают художе ственную литературу?.. Да, ибо не понимают значения созданных художником образов, «выхваченных прямо из жизни», тех образов-типов, которые работают над формированием сознания, зовут вперед человека с такой силой, кот орая ничем не может быть заменена!.. Ничем! Видите, кто они! Они изволят шутить скверные шутки с культурой, с ее наследством. А сие — непозволительно никому, как непозволительно никому шутить с оружием!

Колоколов сиял, не отводя глаза от Горького, — ведь он, Горький, соглашался с ним! Колоколов не мог уде ржаться и, торжествуя, спр осил:

— А любопытно: вы сказали о бельмах... так вот эти самые бельма уже закрыли зрачки у разных кур сов или только в процессе образования?

Тут Горький встал со скамейки, шагнул к Колок олову и обнял его левой рукой за плечо, чуть прибли зив к себе. Колоколов смотрел в лицо Алексея Мак симовича немного снизу — он был среднего роста. Горький улыбался.

Сняв руку с плеча, сказал:

— Ну и яд-человек! Это о вас говорю, Николай Иванович! — Горький покачал головой.— Настоящее веретено бодливое! — И тут же, стоя, ответил на заданный вопрос: — Думаю, что они еще не ослепли.. .

Бельма у них, Николай Иванович, видимо, в процессе образования... Если их наставить на путь истинный, от их крикливого школярства ничего не останется... Прозреют и слух обретут! А будут упорствовать — вычеркнут себя из числа тех, кто в меру сил строит культуру. Они замахнулись на литературное искусст во, но это опасно прежде всего для них самих! Пола гаю—недолго этим «лефам» и бумажным тиграм щеголять в пестрых одеждах громовержцев-ниспровергателей... Сие — несомненно .

Спросил Бобрышев:

А ведают ли они, что творят?

Думаю, что ведают, но не вполне. Впрочем, от этого зловредные последствия их деяний не умень шаются. Это ясно, и, полагаю, они выздоровеют, обре тут слух и зрение .

Колоколов воскликнул со вздохом:

— О боже! Свежо предание, но верится с трудом!

Слишком распоясались! Закусили удила. Нужна мо гучая рука, а ее что-то не видно .

Горький, давая тоном почувствовать конец раз говору, обронил:

Поживем — увидим! Думаю — скоро увидим!

Вашими бы устами, Алексей Максимович, да мед пить! — согласился Колоколов .

Алексей Максимович, ежась от предвечерней сыро сти, кутался в принесенное Крючковым пальто. Он стоял над обрывом с палкой в руке. Туман над лу гом заметно густел. Горький предложил пройтись по а ллее .

— Движение меня всегда согревает, — произнес он, передернув плечами .

Мы двинулись, впереди Горький и Колоколов .

Раз-гонор возобновил Горький. Залегли в памяти слова, произнесенные спокойно, явно в противовес возбуж денности Колоколова .

— Да, — начал Горький, — литературное дело не базар. Советская литература — тем более не рынок, а важнейшее культурное и государственное дело .

По-моему, партия Ленина делает и будет делать все, что бы литература росла и всегда имела кислород, о ко тором вы сказали. Партия дает возможность литера торам работать честно, зовет их, служа народу, совер шенствовать свое мастерство. Но верно и то, что практика некоторых так называемых руководящих литературных организаций вызывает тревогу .

Минуту, две шли молча. Разговор снова продолжил сам Горький .

— А вопрос о правде, — начал он, — не столь простой, друзья мои! Это верно, что без правды всю зем лю пройдешь, но назад не воротишься! — Горький усмехнулся. — Однако у каждого класса своя правда. И ка ждый считает, что его правда всех правд правдистее. Мы следуем одной правде — рабочего класса, людей труда.. .

Это самая честная правда. И партия большевиков служит этой правде и ведет борьбу с кривдой. Но писателю надо много работать, быть настоящим мастером, чтобы худ ожественно показать эту правду жизни и не утопить ее в луже лезущих в глаза фактов и фактиков. А сделать это можно только через изображение остроконфликтной борьбы правды с кривдой. И надо так писать, чтобы пр оизведение звало не назад, а вперед, к социализму. Вот в чем задача! Работать надо чертовски мн ого! Без труда нет плода. Таков мой личный в ывод из опыта многих лет .

Колоколов остался недоволен ответом Горького .

Первое возбуждение его прошло. Он подчинился тону

Горького, спокойно спросил:

Но кто же определит, соответствует ли мое про изведение правде жизни или оно лживо? Кому дано право связывать и развязывать? Раньше цензура охраняла ст арые устои и правдивые произведения запрещала. Часто удавалось прорываться к читателю, только пользуясь эзоповским языком. А теперь кто судья праведный, к оторый безошибочно скажет: «Это стопроцентная пра вда»? Или определит, что правды здесь семьдесят и восемь десятых процента, а вот здесь — только десять процентов? Кто? — ставил вопрос Колоколов, повернувшись лицом к медленно шагавшему Горькому .

Партия скажет, — ответил Алексей Максимович,—ее органы, ее печать. Читатель скажет... Чудес н ечего ждать,— возможны и ошибки! Но путей других я больше не вижу .

Вечер надвигался, туман с луга достиг обрыва и стал заполнять лес. Крючков решительно потребовал прекратить прогулку и укрыться в дом .

— И верно,— согласился Горький, — что-то свежо .

.. Пойдемте, друзья!

В кабинете, на втором этаже деревянного дома с узкими, крутыми лестницами и просторными верандами, разговор о литературе возобн овился.

Начал сам хозяин:

— Да, всех волнуют вопросы литературы. Назрели они... Их надо решать!

Колоколов немедленно откликнулся:

— Боюсь, Алексеи Максимович, что критики с дубинкой ничего написать не дадут. Декларации о лите ратуре будут, а художественных произведений не будет .

Писатель должен иметь право на творческий поиск, пусть даже связанный с риском. Будут, конеч но, ошибки, но будут и удачи. Об этом скажет чита тель, человек труда, о котором вы говорите, который и есть настоящий судья писателя. Я с вами согласен! А критика пусть разъяс няет, анализирует, рекомендует, предостерегает, но не оглоушивает, как сейчас. В литературе нашей процветает групповщина, семейственность, каждый радеет своему человеку. Интересы группы у нас дороже целого! Да о целом у нас уже и понятие утрачено. Нет, Алексей Максимович, пора бы навести порядок в литературном х озяйстве!

Слушали мы Колоколова и удивлялись как резко сти его выражений, так и терпимости Горького. На самые острые слова Горький отвечал или улыбкой, или пока шливанием. Было видно — искренний и взволнованный голос литератора задевал за живое, и он прислушивался к слонам, казалось бы, малоизвестного писателя с большим вниманием .

В этот вечер на даче у Горького я не вполне пони мал, почему Колоколов так недоволен критиками из ра пповского руководства и почему Горький так терпимо его выслушивает. Ясно мне это стало несколько позже, когда Колоколов показал письмо Горького к нему.

И там я прочел строчки, написанные по пово ду книги «Мед и кровь»:

«Н. Колоколову Сейчас кончил Вашу книгу. Отличная книга. Должно быть, Вы очень талантливый человек и — в меру Вашего таланта — умный. Вы, наверное, знаете, что в меру — редко бывает: или — умнее, или — глупее, а вот Ваши ум и талант — равномерны и равно честны. Случ ается, что и талант и ум по силе равны, но ум — хитрей .

Философствую я не к месту, но это потому, что очень взволнован и обрадован Вами. Прекрасная книга. Ею впервые нанесен меткий, крепкий удар гуманизму слабых духом, тому, который в сущности своей — апология тихой мерзости житейской. Лечение Добровым онаниста-студента — замечательно умно и символично .

По началу книги, несколько скучноватому, я по думал: снова «Уездное». Приятно ошибся. Доктор — отлично сделан. Накатов и Убоев. Сцена доктора — Накатова — великолепная драма .

М. Горький»

Колоколов поведал мне о злоключениях его ро мана, который долго не хотели печатать .

Несколько позже я прочел и другое письмо Горько го к Колоколову, в котором были затронуты вопросы, ста вшие предметом беседы.. .

Но вернемся на дачу. Мы пили вечерний чай. Горь кий спрашивал о личных делах Колоколова, притих шего и как-то сникшего: казалось, он выстрелил и в тревоге ждал, попал ли выстрел в цель .

До меня донеслась фраза Колоколова:

— Все же что-то гнило в нашем литературном царстве, Алексей Максимович!

Горький откашлялся. Руки его обнимали стакан, словно он хотел согреть их на слабом тепле. На Ко локолова он смотрел с таким видом, будто встретил его впервые. Исчезло выражение добродушия, взгляд стал колючим. Он заговорил, и голос его был другой, чем раньше .

— Прежде всего, — сказал он тихо, — гниловаты мы сами, особенно те, кто думает, что литература — легкий хлеб. А литература — подвиг, трудное дело. Старый литератор, я говорю: пишите, как хотите, о чем хотите, но доводите свое творение до возмож ного совершенства, вложите в него душу свою и бейтесь за его продвиж ение .

Убежден, что хорошая книга у нас, при народовластии, всегда пробьет дорогу к читателю. Всегда! Согласен с вами, что групповщина разъедает жизнь лит ературных организаций, что многие из литвождей не руководят, а шумят и грызут друг другу уши. Вместо того чтобы растить таланты и содействовать появлению сто ящих книг, они дерутся за места, подобно боярам на пиру у царя. Но ничего, не отчаивайтесь! Некоторые ви нтики будут отрегулированы, и дело двинется вперед. А вообще-то, Николай Иванович, за правду, безусловную и ч естную, надо бороться, нести потери и наживать синяки, но никогда не отчаиваться .

Установилось молчание. На кухне отстукивал свой ход будильник. Мы слушали его четкое «тик -так, тик-так», и никто не омел нарушить застольную тишину позднего вечера .

Сделал это сам хозяин .

— Истина, правда-справедливость... Прекрасные слова... В спорах о них много копий поломано, много чернил пролито. Немало и крови!.. Да, судари мои! Ибо — хочешь не хочешь — путь к познанию истины лежит через поиск, через борьбу. Да, вот видите ли... Пути к ней в барьерах — из предрассудков, лжи и корысти, из тупости и глупости... Зерно истины почти всегда в такой скорлупе, что не всегда раздр обишь ее молотком, тем более с одного удара! — Он чуть склонил голову набок, чуть поднял руку от стола. — Да, да, да, да! Вон, слышите, как «глагол времен, металла звон» подтверждает ск азанное?!.. То-то и оно! Мы, старики, это уразумели да вно... Вам, молодым, сие тоже надо крепко усвоит ь... От борьбы, как от судьбы, никуда не уйдешь. Впр очем, можно уйти — в нытье, в бутылку, которая всегда зовет:

придите, все страждущие и ноющие, и аз успокою вас! На моих глазах многие потонули в ней, в узк огорлой.. .

Это был прямой намек на некоторое при страстие Колоколова к горячительному. Колоколов это понял и заметно помрачнел .

— Бутылка, конечно, не спасение! — проговорил он .

— А отчаиваться есть отчего!

Горький продолжал, будто не услышал последних слов:

— Кто знает, о чем писать, и знает, для чего, тот всегда будет писать. Даже в эпоху цензурного террора были созданы долговечные кн иги. Но надо хотеть, надо уметь и надо драться за то, что и как считаешь нужным сказать. Да, так делали все, кто создавал литературу. И запомните: время всегда пожирает то, что родилось без его участия и не боролось за себя! Служа правде труда, дерзайте, боритесь, работайте — вот моя триада .

Колоколов криво улыбнулся и желчно ответил:

Спасибо, Алексей Максимович, за добрый со вет! Но не поздоровится дерзающему, если ломают ему хребет!

А по-моему, — возразил, посветлев, Горький, — оранжерейная обстановка вредна как при воспитании человека, так и в литературе!

В тоне, каким были сказаны эти и последующие слова, чувствовалось подражание Колоколову — резкому, раздраженному .

Я ведь тоже писал в жестких обстоятельствах и, как видите, кое-что написал .

Ну, так знайте же, — не унимался Колоколов,— нелегкие условия — цензура — это еще полбеды! А вот когда кислорода не хватает, то это настоящая беда! Те, кто успел вырасти, укорениться, кое-как выживают и в засуху, у них корни проникли глубоко, а кто на чинает расти, кусты и подлесок,— они гибнут. Но ведь лес не только из дубов состоит! Если горы идут сплош няком, получается плоскогорье, где пустынно и холод но. И если в оркестре одни басы, это не оркестр! Для оркестра нужны разные инструменты. Надо, чтобы критики о тбросили дубинку в сторону и перестали торговать возд ухом да на палец дым навивать!

Горький не спускал глаз с Колоколова .

Вы раздражены, Николай Иванович, и преувеличиваете, — ответил он, покачивая головой. — О каком кислороде говорите? Все, что служит делу труда, у нас не встречает помехи и всегда увидит свет. Раз дражение— плохой спутник по жизни человека... Нытье и плач на реках вавилонских — смерть для писателя! Понятно ли сие?

Не очень! Я раздражен, но я не ною! — ответил Колоколов .

Горький говорил:

— Будете работать, найдете свои темы, а они кис лород писателя, —тогда вы спасены. Иначе заведете себя в тупик!

Время шло к полночи, мы решили заночевать: за втрашний день был нерабочим .

Спор угасал, но Горький охотно отвечал на любой вопрос. Он изучал Колоколова, проверяя, действитель но ли его «ум и талант— равномерны и равночестны», как он выразился в письме по поводу «Меда и крови» .

Крючков напоминал Горькому, что завтра утр ом обещались прийти соседи по даче — Куйбышев и Лозовский. Горький кивком головы п оказал, что помнит об этом, и продолжал вести беседу. Он назвал несколько тем, достойных внимания писателя, советовал испроб овать перо на приспособленце-мещанине, враждебном духу эпохи .

— Возьмите другую тему — борьба с маловерием, с нытиками, которые из-за плохого пищеварения и близорукости суживают горизонты и заполняют мир черным смрадом выделений своего тела и души. Возьмите тему о герое, который бьется за новое, по кажите его нелегкий путь, выдвиньте против него от крытые и подспудные силы старого мира, столкните лбами, по-шекспировски, эти силы, чтобы искры из глаз посыпались! Пусть ваш герой, борец за новое, даже падет в борьбе, но чтобы видно было: новое побеждает! И вы создадите вещь, которая пробьет себе дорогу. Ведь вы-то, советский писатель, стоите за тор жество новых, коллективных начал, а не за возврат к торжествующему свинству! Да мало ли тем, ждущих своего мастера. Я не говорю уже о колле ктивных начинаниях в литературе, — а они на очереди!

Горький говорил о перспективах советской лите ратуры, о советской действительности с уверенностью, которая окрыляла, вдохновляла .

Все, оживляясь, он внушал нам:

— Началась эпоха великих работ! В порядок дня поставлена переделка природы... Боже мой... Руки ч ешутся! Право же, не дави меня груз уже начатого и п отолкайся я среди народа, через четыре -пять лет я бы написал нечто, быть может, небесполезное.. .

Ведь живем в эпоху величайших сдвигов. З акладываются основы качественно нового, подлинно ч еловеческого общежития... А вы—кислорода мало! Не астма ли у вас, мой друг? Вы беспа ртийный?

И я беспартийный! Но разве одни партийцы строят новый мир! Сие по плечу только гиганту народу .

Мы с вами — единицы, составляющие силу этого богатыря.

Скажете — есть ошибки! Верно:

где-то что-то скрипит, кровоточит и плачет! Будем п исать и об этом, вытравлять, лечить! И помнить:

везде нас ждет борьба, борьба!.. Ваше раздражение меня озадачивает: оно окрашено в сугубо личные тона! Это опасно! Наши личные удачи и неудачи ничто в сравнении с тем, что совершается в мире, вокруг нас. Я вижу смысл личного бытия в том, чтобы участвовать в жизни коллек тива и всячески углублять и расш ирять смысл бытия многомиллионных масс трудовых людей. Кто станет на эту позицию, у того нерво зное раздражение никогда не съест душевных сил, подобно ржавчине, съедающей железо.. .

Колоколов начал учащенно дышать, двигаться на стуле: он готовился возражать. Но Крючков умоляю ще смотрел на него и так убедительно показывал ему из-за спины кулак— • молчи, мол, хватит! — что слова замерли у него на губах.

Бобрышев улыбнулся и твер до поддержал Крючкова:

— Пора, братцы, честь знать! Встаем и ко сну гр ядем!

За окном давно стояла черная тишина сентябрьской ночи .

Мы благодарили Алексея Максимовича и просили простить за причиненное всяческое беспокойство.

А он, прощаясь, отвечал нам:

— Ну, это уже напрасно... Взаимно полезное — поспорить, потолковать — всегда приятно. Думаю, что не последний раз собираемся вместе. Для меня это истинное удовольствие .

Это была правда. Хозяин он был любезный и го стей не обижал ни делом, ни словом, даже говоря им не очень приятную правду .

Вскоре Колоколов отправил Горькому рук опись своей новой повести. Ответ Горького не понравился К олоколову. Об этом он сказал Бобрышеву и мне и показал горьковское письмо .

В письме мы прочли:

«Н. Колоколову Повесть не понравилась мне .

Причина: ее многословие, однотонность, часто по вторение одной и той же мысли и ее очень тяжелый, н апряженный язык .

Во всем этом тема повести тонет, неуловимо рас плывается. Нельзя же думать, что тема сводится к из ображению болезни, именуемой алк оголизмом. Но если и так, то патология алкоголика изображается Вами нед остаточно четко, и мне кажется, что для большей релье фности, убедительности Вам следует кое-что взять от науки, то есть из какой-нибудь истории этой болезни, ее наиболее типичные признаки и проявления .

Можно думать, что повесть прерывается на каком -то интересном повороте герои. Но мне кажется, что слова последней страницы: «Как хороша жизнь!», — эти слова, трижды написанные, — не оправданы психологическим состоянием Зорина. В общем — я не представляю, что у Вас выйдет из этой работы .

Настроение Ваше, как оно выявилось в беседе со мною, оставило у меня «темное пятно на душе» и внушило нечто близкое чувству страха за Вас. Мне пока залось, что Ваши личные неудачи и грают с Вами дурную, опасную для Вас игру. Вы, как будто, допустили им ра зрастись до того, что от них падает густая тень на всю действительность, на весь мир. Если это — так, это очень плохо. Действительность — это материал, с которым, над которым, из которого Вы работаете, и если Вы заранее, субъективно, по силе только лич ных Ваших обид на этот материал признаёте его негодным, — это будет значить, что Вы отказались от объективного изучения, исслед ования действительности. Далее это будет значить, что Вы утратили одно из ценнейших качеств художн ика .

Наши личные огорчения очень дешево стоят. Это говорит Вам человек, который испытал их во множе стве и продолжает испытывать в количестве все бо лее возрастающем .

Будьте здоровы. Желаю бодрости духа .

–  –  –

В воскресенье 22 сентября 1929 года Урицкий и я пришли к Горькому по его приглашению .

Та же просторная комната в Машковом переулке, с большим столом и венскими стульями, с этажерками и полками, и тот же хозяин, кашляющий, много курящий .

Алексей Максимович встретил вопросом:

— Не упрекнете, что отнимаю воскресный отдых? Мы решили с Петром Петровичем, что так будет лучше!

Урицкий с радостью одобрил мысль об «узком» совещании секретариата на квартире .

Горький расспросил о впечатлениях, вынесенных мной при недавней командировке в совхоз «Гигант». Он вспоминал свое посещение совхоза в самом на чале сентября, встречи с людьми, с директором Т. А. Юркиным и его заместителем Н. К. Фирсовым.

Он говорил:

— Много чудесного я увидел в эту поездку по стране, но, пожалуй, самое сильное впечатление оставили рабочие «Гиганта». Подумайте: во главе стоит директор-рабочий, заместитель его — рабочий, везде — от контор до полей — рабочий народ .

Поистине «Гигант»— дело рабочей руки. И какие чудеса творит эта рука!

Мне предстояло дать очерк о совхозе в очередной номер журнала. Сейчас, слушая Горького, я думал, что, пожалуй, говорит он о своих впечатлениях не спроста: это его своеобразные пожелания, советы, как я должен осв етить материал .

Дотошливо расспрашивал о том, что нового про изошло в совхозе, и, узнав, что «Гигант» расширяет свои запашки до двухсот, тысяч гектаров, Горь кий воскликнул:

— Подумать только, на какие дела мы способны! Ведь это же миллионы пудов хлеба от одного хозяйства, и притом — дешевого, социалистического! И все это я имел счастье видеть, осязал своими перстами .

И он снова заговорил о людях совхоза:

— Состоялся при мне праздник «День урожая». Сотни людей собрались в клубе, пока еще — деревянном бараке. Конечно, говорились речи... Я всматривался в лица, вслушивался.. .

Хозяин новый на землю пришел — коллектив! Революционер, преобразователь! Уверен в своих силах, знает, чего хочет!

И он рассказал о запомнившемся ему ком байнере:

— Небольшой коренастый парень, — ему только двадцать три года... Кажется, Иван Бахмутский... Работает на комбайне «Адванс-румели» — американской машине .

Докладывает: он и весь его отряд перевыполняют нормы, указанные в паспорте фирмы! И другие докладывают, что, работая на тракторах, на автомашинах, заставляют все эти «Катер-Пиллары», «Клетраки», «Холты», «Джон-диры», «Интернационалы» честно трудиться на социализм! Разве это не чудо! А лица, какие лица! Солнце и степной ветер выдубили их, и они словно из бронзы! И право же, они достойны того, чтобы отлить их в металле и утвердить на гранитных постаментах.. .

Ибо дела их—настоящий подвиг, чудо во плоти!.. За деньги, ради личной выгоды так работать нельзя, невозможно! А ведь это же первые шаги! Что же будет дальше?!

Горький радовался добрым вестям с полей, как радуется человек личному успеху.

Урицкому он порекомендовал:

— Следите за этим хозяйством! И каждый год показывайте в журнале его рост! «Гигант» — это социализм в земледелии! Доподлинный!

Перед Горьким на стене в темной раме висел бол ьшой портрет Ленина. Хозяин остановил свой взгляд на нем, задумался.

Потом тихо сказал:

— А ведь он мог бы жить и дожить до всего этого!

Как жаль, как жаль! Я старше его, и вот скриплю! А он сгорел! Сжег себя без остатка!

Глаза Горького увлажнились .

— Вот беда моя, — сказал он, проводя платком по лицу, — слезный мешочек не поддается контролю, чуть что — источает влагу!. .

Горький спросил, что мы думаем о выпуске жур нала ежемесячно с нового, 1930 года. Что нужно для этого сделать? Тут же он высказался за печатание в журнале рассказов и небольших повестей .

— Они оживят журнал! Привлеките, найдите для этого новых людей. Свяжитесь покрепче с Иваном Жигой —у него целая армия очеркистов. Я вот позна комился с их сборником «Наша жизнь»... Много не зрелого, но много и стоящего!. .

Заговорили об «именитых», которые по-прежнему сторонились журнала. Горький признался, что не знает, как найти с ними общий язык .

— Что же еще сделать? Я писал многим, но для них очерк по-прежнему низший жанр литературы!

С. Б. Урицкого Горький попросил рассказать о по ложении на фронте коллективизации.

Слушая о собы тиях на селе, он поглаживал усы и ворчливо переопрашивал:

— Сопротивляются, значит? — Он имел в виду кулаков и подкулачников. — Конечно, такое дело не может совершиться гладко!.. Ин огда, говорите, постреливают?

Не есть ли это признак того, что кулак чув ствует локоть зарубежных друзей?.. Или это акты отчаяния, призн ание своего конца?

Горький заговорил о недавнем провокационном нападении на Китайско-восточную железную дорогу китайских милитаристов и белогвардейцев. Все это беспокоило его .

Откинувшись на спинку стула, он рассказал о писаниях белогвардейских и буржуазных газет, об их над еждах .

— Это проба сил! Хищники стремятся помешать нам заложить основы нового общества!.. Надо следить!

Горький обстоятельно стал излагать только что п олученные сообщения об отпоре Красной Армии наглецам .

— Они, конечно, умоются кровью, но — порох всегда надо держать сухим!

От Урицкого Горький узнал о недавнем решении правительства организовать машинно-тракторные станции по всей стране .

— Да это же революция в земледелии! — произнес он. — Значит, тракторные колонны себя оправдали?! Шлите туда корреспондентов, следите за каждым их шагом, отмечайте успехи!

Он уже видел работу станций, готовый сам поехать на места .

— А не завести ли нам обычай — давать в пресс-бюро экстракт каждого номера для рассылки по стране? Как находите?

Он вносил одно предложение за другим, спрашивал нашего совета, рекомендовал «подумать об этом».

Когда заговорили об отзывах на четыре вышедших из печати номера, спросил:

— Нас упрекают в односторонности! Да?

Урицкий подтвердил, что от журнала требуют по вернуться лицом к критике и самокритике, иначе, мол, он останется в стороне от столбовой дороги современности .

Горький воскликнул:

— Но мы, же ясно сказали, что развитие критики и самокритики считаем большим достижением Советского государства!

Урицкий покачал головой .

— Наши критики, — сказал он, — требуют статей о наших недостатках, требуют, чтобы мы бичевали их!. .

Горький перебил:

— Критиков или недостатки? Но... пройдем мимо этих требований... Показ положительных фактов отнюдь не амнистирует всякого рода мерзость и самокритику не отменяет, а дает ей материал для сопоставлений! Вы не согласны со мной?! Согласны! Вот и отлично!

Он стал развивать соображения, смысл которых сводился к одному: надо доказать людям, что показ достижений, как и самокритика, пробуждает в рабочем человеке уверенность в своих силах, воспитывает сознание социальной ответственности перед коллективом .

— Кстати, — обратился вдруг он к Урицкому, — откуда у Халатова неверие в успех журнала?

Урицкий пожал плечами .

Думаю, что на него давили отзывы печати... Теперь он уже верит... — Урицкий улыбнулся .

Не чувствуется! — пробурчал Горький, поглядывая на Крючкова. — Зажимает бумагу... Убытков боится!

Дела как будто были закончены, но Горький не отпускал нас. Угостил обедом, поил чаем, извинился, что ничего нет «покрепче» .

— Вину за отсутствие вина возложите на Петра Петрова, — говорил он, скосив глаза на секретаря. — Все он, этот агент медицины! Сам не пьет и мне не дает! И лицемерит: сам пьет, а мне не дает.. .

Крючков пропустил мимо ушей эту шутку. Броса лось в глаза то же самое, что и при первой беседе в этой комнате, около двух месяцев назад: Крючков всячески удерживал Горького от курения. Он следил за его рукой, потянувшейся за очередной папиросой.

Крючков пол ожил свою руку на кисть Горького:

— Норма давно выкурена!

Крючков улыбался, но руку прижимал к столу. Па пироса выпала из пальцев .

— Двухдневная норма! Смотрите! — Крючков указал на кучу окурков в пепельнице .

Горький протестующе поднял плечи, прогудел:

— Вот она, тирания!.. Без папиросы захлебнусь в кашле!. .

Крючков остался неумолим:

— Будем страдать вместе: я и Семен Борисович тоже не будем курить... Пожалеем единственного у нас некурящего, — Крючков кивнул в мою сторону .

Горький посмотрел на меня:

— Никогда не курили?.. Ай-я-яй! И не пили никогда?. .

Ай-я-яй! Тогда чем же вы грешны?!

Мне казалось, что следует разрядить обстановку, и я, недолго раздумывая, ответил:

— Увы! От юности моея мнози борют мя страсти! Во грехах зачат, в муках на меже во время жатвы рожден и с той поры иду в сторону от райских чертогов... Где уж тут до святости: весь в грехах, как овца в репехах! Но, как утопающий, хватаюсь за соломинку: спасения ради не пью, не курю, в карты не играю! И без карт в крови азарт!

Горький весело улыбался. Держа в руке отвоеванную папиросу, он слушал меня с любопытством .

Вот это — да! — произнес он с растяжкой.— Чистосердечное признание в делах и помышлениях... А соответствует ли сие действительности?

Соответствует, но не вполне, — продолжал я, видя, что цель достигнута. — Действительность непригляднее!

Хорошо! — улыбнулся Горький.— Сегодня поверим, а потом проверим!.. В крови азарт... значит, она у вас — не подкрашенный квас!

Он обратился ко мне:

—А почему это «на меже рожден»? На грани веков, вы хотели, быть может, сказать?

Как понимать сие?

Мне пришлось рассказать о первом дне своего бытия. Рассказывал я со слов матери, которая поведала мне об этом много лет спустя после того, как я увидел в первый раз яркое летнее солнце на ржаной крестьянской полосе, 13 июля 1898 года по старому календарю .

Повесть о моем появлении на свет Горький выслушал с живым интересом, то поднимая, то хмуря брови. Посмотрев на

Урицкого, сказал:

— Вот вам, крестьянский редактор, живая иллюстрация к Некрасову: «В полном разгаре страда деревенская! Доля ты русская, долюшка женская!..» Да, матери, конечно, верить надо. А часто ли подобное в деревне случалось?

Я ответил, что хоть и не часто, но подобное случалось не с одной моей матерью: работали до предро довых схваток. Тут же я рассказал, что моя бабка родила одиннадцать детей, двоих — на сенокосе. Из одиннадцати выжили пятеро. Из шести умерших од ного свинья покалечила, другому петух выклюнул глаз, третий в чугун с кипятком угодил, трое от простуды преставились. При этом бабка, будучи матерью, считала, что уход за детв орой — барская блажь, недоступная мужикам. «Помрут — к богу уйдут!.. Бог дал, бог и взял — его святая воля, такая уж наша крестьянская доля»... Ну, и мать моя сч итала, что мне такая планида выпала — родиться на меже .

Планидой у нас судьбу называли .

Горький взъерошил волосы и, как бы резюмируя, сказал:

— Выходит, вы — первенец... И ныне здравствую щая бабка ваша не верила дочке, что та на сносях!.. А рожь поспела, и ее надо было серпом «внаклонку» уб ирать! Врачей не было, а бабки обманывались! И комба йнов с тракторами тоже не было! А была нужда и мрак кромешный, и потому — рождение во ржи... Вы что же, почти сродни тому, кто родился во хлеве в городе Вифлееме?!

Горький весело мне подмигнул, чуть откинув голо ву назад.

Я пожал плечами и развел руки:

Как угодно, из песни слова не выкинешь.. .

Это, конечно, верно, но рождение во хлеве было давно, и притом оно неправда... А у вас — на рубеже, века, когда сие было горькой линией не только в селе, но и в городе... Разумеется, среди тех, кто в поте лица своего добывал хлеб — немного для себя и много для «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови...», которых хлебодобытчики, «покорствуя бичам», везли на спине своей.. .

Горький барабанил пальцами по столу. Быстрым движением он взял папиросу из числа «сверхзапретных». Посмотрев на

Крючкова, заверил:

— Последняя, ей-ей!

Крючков с недовольным видом махнул рукой .

— В крови азарт, в крови азарт! —повторял Горький, пуская дым. Пальцы его выбивали на столе мелкую дробь. — Это мне напоминает о людях с солнцем в крови... С солнцем в крови.. .

— повторял он как бы про себя и вдруг начал читать отрывок из «Пира во время чумы», тот самый, который был прочитан мной во время встречи 29 июля, начиная со строки:

Все, все, что гибелью грозит.. .

Прочел медленно, откашлялся, повторил:

И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог .

Он заговорил о Пушкине:

— Вот в чьей крови был огонь, вот у кого кипели страсти!

И не слепые страсти, а социальные, полные благородных устремлений. Страсти гения!.. Как вы думаете, почему Пушкин находил упоение в бою? Почему считал, что все грозящее гибелью «для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья — бессмертья, может быть, залог»?

Горький обратился к Урицкому:

— Вы, я знаю, были добровольцем на фронтах гражданской войны, участвовали в боях — что скажете об этих строках?

Урицкий пожал плечами, смеясь признался:

Для меня они — темна вода! Хотелось бы услышать, как вы, Алексей Максимович, понимаете?

А что здесь темного? — удивился Горький. — Пушкин, мои друзья, не только поэтический Монблан, но и кладезь мудрости — глубокой, бодрящей. И нет у него заумных слов: все великое — просто и ясно! Не так ли?

Алексей Максимович вертел очки в руках, переводя взгляд с одного собеседника на другого .

—А вот мне не ясно, — упорствовал Урицкий, — что хотел сказать Пушкин, видя наслаждение в смер тельной опасности! Какое может быть наслаждение, к огда мурашки но спине бегают!.. Сознаюсь, не понимаю!

Думаю, — продолжал Горький, что в этих строчках — целая философия активности и бесстрашия... Только людям высокого сознания, любящим жизнь и готовым за нее стоять, доступна радость борьбы во имя благородной цели. Тот, кто боится тараканьего шороха, этих строчек никогда не поймет. Разве вы из оной категории? — Горький опрашивал и широко улыбался .

Но об этом Пушкин не говорит! Это ваше истолкование! — возразил Урицкий .

Что же, выходит, он призывает к борьбе ради борьбы?! — спросил Горький .

Не ясно мне! — стоял на своем Урицкий .

А мне вот ясно! Не к озорству зовет он. На эшафоты идут не ради славы, не ради достижения личной цели, идут, как принято выражаться, за идею.

За други своя! Пушкин утверждает:

героя, не дрогнувшего при встрече со смертью, ждет бессмертие в народной памяти. Я в этом вижу мудрое проникновение в самые глубокие движения души... А вот послушайте-ка его «Три ключа»... Вдумайтесь в эти строки, словно выкованные из чистого серебра:

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа:

Ключ юности, ключ быстрый и мятежный, Кипит, бежит, сверкая и журча;

Кастальский ключ волною вдохновенья В степи мирской изгнанников поит;

Последний ключ — холодный ключ забвенья.. .

Он слаще всех жар сердца утолит .

Читал он без тени напряжения, словно перед ним была раскрыта книга .

— Сколько мудрой красоты в этих строчках! Или вы, занятый повседневным трудом, не перечитываете Пушкина?

Не дожидаясь ответа, продолжал:

— Обязательно читайте его!.. Вспомните, что ответил монахине Изабеле заместитель Дука Анджело, услышав угрозы разоблачить его?

Что хочешь говори, не пошатнуся я .

Всю истину твою низвергнет ложь моя .

Каково! — воскликнул Горький.— А слова Изабелы, обращенные к Дуку, когда судьба этого бесчестного Анджело зависела от нее:

«Помилуй, государь,— сказала.— За меня Не осуждай его .

Он (сколько мне известно И как я думаю) жил праведно и честно, Покамест на меня очей не устремил .

Прости же ты его!»

И Дук его простил .

Горький качал головой, еле слышно повторяя:

...жил праведно и честно, «Покамест на меня очей не устремил...»

Он возвысил голос:

— Как убийственно здесь разоблачаются лживые «святость» и «непогрешимость»! Как отлично показана красота простой души — Изабелы!.. Да, я согласен с Пушкиным: «Анджело»

— лучшее его творение .

Казалось, Горький весь отдался мыслям о Пуш кине .

Он говорил о его маленьких трагедиях как о шедеврах, каждая из которых полна ярких образов, столкновений характеров и глубоких мыслей. Он назвал Пушкина проникновеннейшим психологом, человековедцем, универсальным гением. Он ос тановился на «Скупом рыцаре», на «Моцарте и Сальери». Процитировал строчки из второй сцены «Скупого рыцаря» .

— Вы послушайте-ка и вдумайтесь:

Я свистну, и ко мне послушно, робко Вползет окровавленное злодейство, И руку будет мне лизать, и в очи Смотреть, в них знак моей читая воли .

Да! если бы все слезы, кровь и noт, Пролитые за все, что здесь хранится, Из недр земных все выступили вдруг, То был бы вновь потоп — я захлебнулся б В моих подвалах верных .

И снова Горький восторженно восклицал:

— Ведь это же отлично сказано!.. Деньги — зло, скупость — безумие, роднящее человека со зверем! Пушкин понимал, что «гений и злодейство две вещи несовместные», и потрясающе глубоко выразил это в «Моцарте и Сальери». Да, гений и злодейство две вещи несовместные, ибо гений — служит коллективу, он не идет дорогой зла! А злодейство — это канонизация себялюбия, заклятый враг коллектива .

Мы слушали Горького, иногда просили истолко вать то или иное место. Урицкий не согласился, что гениал ьные люди не знают злых дорог и всегда служат коллективу. Он сослался на Александра Македонского, Цезаря, Наполеона и подобных им деятелей, которые ради своих выгод немало творили мерзостей. Но Горький стоял на своем .

— Это не гении, а мясники! И даже не очень умные! Гений подлинный всегда благоволит человеку! Он всегда с народом, болеет его нуждами, стоит за народ. А они?.. Честолюбие пожрало их, как змея змеенышей... Если хотите, перефразирую Гоголя: они гении, но с другой стороны... Они—гении зла! Неправ Чезаре Ломброзо, утверждая, что гениальность— это безумие. Додумался, путаник! Гениальность— это высота, где разум на грани всемогущества. Гёте ближе к.истине, утверждая, что здравый смысл — есть подлинный гений человечества!

Слушая Горького, я ощущал какую-то неизъяснимую радость. Захватывали взлеты его мысли, переходы от одного предмета к другому. Казалось, он вел пас по лабиринтам знания со светильником своей памяти. Реплики и некоторые возражения

Урицкого еще больше возбуждали Горького., Он приводил примеры, высказывал соображения, спрашивал:

— Кто бесспорно гениален? Человечество не бедно светлыми головами... Ньютон, Пастер, Эйнштейн, Маркс, Ленин.. .

Люди разных эпох, разных темпераментов, но их роднит одно:

они прокладывают новые пути человечеству. Они — народны, ибо служат простым людям. А «гении-мясники»? Они — мастера разбоя! «Гениальные полководцы», в конечном счете, деспоты .

Свое величие они строят на костях народных. От плодов своего грабежа они уделяют куски своему окружению, растлевают, оболванивают людей, превращают их в рабов и лакеев .

С глубокой убежденностью, с презрением он гово рил о «гениях с другой стороны». Подобные деятели, по его словам, тоже остаются в памяти народной, но как воплощение зла, звериного начала, которое особенно ярко выражено в образе евангельского Ирода Идумеян ина, истребившего тысячи детей в надежде убить одного младенца-мессию .

— Вы слыхали, как в народе говорят: «ирод ты, а не человек!» И подлинно, — заключил Горький,— наполеоны не гении, а ироды!

Горький рассмеялся и наклонился к Урицкому через стол.

Шутливо-просительным тоном произнес:

— Ну, согласитесь же со мной, Семен Борисо вич, что они ироды, а не гении .

Урицкий откинулся на спинку стула, сквозь смех ответил:

Давно согласился! Ей-богу, Алексей Максимович! Не только ироды — вельзевулы!

Ну вот и отлично, добил-таки хозяин уважаемого гостя.. .

И Горький снова обратился к Пушкину. Он не д опускал и мысли, что вечно живой поэт чего-то недодумал, что-то извратил или затемнил. Могучий ум и благородное сердце позволили Пушкину, по мнению Горького, достичь поэтических высот и дали силу как никому больше «глаголом жечь сер дца людей» .

— Нет и нет! — мягко рокотал бас нашего хозяина.— Чистая цель требует и чистых средств.. .

Всегда!..— Горький поднял над столом указатель ный палец, как живой восклицательный знак. — Только иезуиты — это орудие папской курии — могли утверждать, что во имя высокой цели разрешены любые средства. И заметьте,— Горький повысил голос,— огромность зла для людей не уменьшается от того, верят ли иезуиты в то, что они — орудие бога на земле, или же лицемерят, как авгуры... Результат — один и тот же.. .

Горький говорил о том, как иезуиты, творя преступление, пытались убить вечно живую мысль человеческую, как они пытали на кострах и сжигали ее носителей .

— И что же получилось? — спрашивал.он.— Вместо утверждения небесной справедливости они утвердили мрак средневековья, вписали в историю человечества позорнейшие страницы... На столетия был заторможен прогресс... Нет! Иезуитская доктрина: «Кому дозволена цель, тому разрешены и средства» — мораль злодеев и их идеологов .

Гневные слова в адрес мракобесов возбудили Горького. Не повышая голоса, он стал заметно чаще и глубже дышать .

— Вот видите ли, какое дело...— Он стряхнул пепел в пустой коробок от спичек.—А гению чужды зависть и ложные цели. Гению — в любой области! — не нужны коварные приемы, чтобы его признали и вознесли. И Пушкин это выразил, сказав о несов местности гения и злодейства .

Урицкий откинул со лба темные пряди длинных волос, отрицательно мотнул головой .

— Не вполне доходит,— сказал он с оттенком сожаления.— В искусстве гений утверждает себя свои ми творениями... А в политике?.. Тут нечто другое! Тут п ереплетается столько страстей, интересов! Здесь столько сложностей!. .

По мнению Урицкого, в борьбе классов со сто роны угнетателей всегда применяются любые сред ства, которые утверждают их господство, обеспечивают им барыши. И естественно, утверждал Урицкий, что угн етенные, обороняясь, не могут действовать «в белых пе рчатках» .

Урицкий выжидающе смотрел на Горького .

Мне казалось, Урицкий в своих доводах уходит в сторону. Более того — я не узнавал моего Семена Борисовича. Рассуждая о средствах борьбы в поли тике, он словно брал реванш за намек Горького о том, что он, Урицкий, не перечитывает Пушкина. Горький тоже, в идимо, чувствовал в словах собесед ника какое-то нарочитое несогласие, но не хотел это обнаружить. Он смотрел на Урицкого с чуть отки нутой головой, широко раскрытыми глазами. Когда последний исчерпал контрдоводы,

Горький вдруг обратился ко мне:

— Ну-с, а како мыслите вы о сем предмете?

И хотя мне не хотелось включаться в разговор, пришлось ответить. Я сказал, как мне казалось, пропи сную истину, что «чистые» средства, бесспорно, обяз ательны не только для гениев и политических деятелей, но и для всех людей, имеющих хоть крупицу совести, что никакие сверхчеловеки не могут поставить себя «по ту сторону добра и зла». Чест ность даже выгодна, говорил я, ибо честному верят. И не случайно тот же Пушкин сказал: «Беги путей лукавых» и еще: «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста» .

— В этих словах,— закончил я,— глубокая правда.. .

Преступление всегда кончается возмездием!

Горький повернулся к Урицкому .

— Ничего не добавлю к услышанному,— сказал он тихо.— Спорить с Пушкиным бесполезно. А вам, Семен Борисович, обязан ответствовать: чистота средств в политике и даже на войне — вернейший путь к победе во имя высокой цели... И никогда, никогда высота цели не обелит черных средств. Грязные приемы способны загрязнить любую чистую цель... Они, правда, могут сделать недостойного деятеля «калифом на час». Да!.. Но это— пиррова победа, после которой такие герои тонут в реке забвения .

.. Или, как Геростраты и нероны, «живут» с клеймом проклятия и презрения!.. Вы сказали об Октябре. Он был совершен решительными, но абсолютно чистыми средствами. Со стороны рабочего класса, конечно, а не со стороны буржуазии. Она клеветала, — помните пломбированный вагон! — подсылала наемных убийц к Ленину, расстреливала демонстрантов. А партия большевиков звала открыто массы к ясной цели. Открытый бой, подпольная борьба—это сильные, но чистые средства. Смешивать их с порочными приемами нельзя. Помните слова Святослава: «Иду на вы!» — образец честного боя .

Горький терпеливо раскрывал свою точку зрения:

— Вы хотите знать арсенал безумцев и злодеев? Вот он:

предательство, измена, вероломство, лжесвидетельство, клевета, провокация... Ну что еще есть в этой дьявольской кладовой?

Устранение противников с помощью убийц из-за угла, отравление, превентивное истребление по проскрипционным спискам инакомыслящих, так сказать «потенциальных врагов»... Что еще?

Преследование по расовым, национальным признакам... И по религиозным, в чем особенно усердствовали воины Иисусовы — инквизиторы. Макиавеллизм — вот общая марка для сих «доблестных» дел. Сегодня — это фашизм — идеология смрадно-грязная. Если допустить, что эти средства возобладают, они убьют доверие — основу социального организма — и превратят людское общество в стадо зверей. К подобным средствам обращаются только деятели гибнущих классов. Ими владеет злоба, жадность. Совесть у них атрофирована, ум затемнен страхом потерять привилегии... Они провозглашают: «Нет привилегий — нет жизни! После нас хоть потоп!» Не так ли, Семен Борисович?!

Урицкий слушал Горького, не пытаясь вставлять свои замечания. Мне думалось, он полностью согласится и на том закончится затянувшаяся словесная дуэль. Но он вздохнул и ответил:

— Всего вероятнее, так. Я тоже осуждаю, от вергаю грязные приемы, но хочу сказать, что боль шие дела в мире решали не красивые слова, а борьба! Щуки так часто торжествовали, а караси -идеалисты и премудрые пескари так часто гибли! А суд истории так часто запаздывал... Во всяком случае, до сих пор так было... И как на это закрывать гл аза?

Горький сложил в замок пальцы больших рук и смотрел на них .

— Да, так было, — выдохнул он. — Запаздывает, но всегда приходит суд народа, суд истории... Нелицеприятный и недоступный звону злата.. .

Горький встал, выпрямился и подошел к раскрытому окну. За окном было солнечно, грудились дома на другой стороне переулка, по булыжнику прогро хотал грузовик .

Через полминуты Горький снова был за столом .

— Да, суд истории иногда запаздывает,— повторил Горький,— но всегда, всегда приходит!

Горький опять начал говорить о том, что челове чество хоть и медленно, но правильно усваивает уроки жизни, отраженные в «книге судеб», как он назвал историю. По его словам, память простых людей крепко хр анит как образцы человеческой доблести, воспевая их в песнях, так и образцы подлости... «Катерина — вража баба», занапастившая «край веселый, степ широкий», до сих пор проклинается украинским пародом, хотя истор ики-лакеи и прославляли ее, именуя великой, матушкой-царицей. Слова: ирод, иезуит, деспот, тиран — давно приросли к деятелям, достойным поселения в зверинец .

На наших глазах слово фашист становится позор ным ругательством.. .

Горький утверждал, что история учит всех, имею щих уши и глаза. Эти истины, как будто бесспор ные, в его устах звучали по-особому внушительно.

Мы слушали:

— Чем больше тиран подавляет свободу мысли и истребляет непокорных, тем глубже он роет себе могилу .

Русские цари, особенно Николай Кровавый, он же П оследний,— классический пример подобного рода. Ист ория всегда учит и предупреждает! И горе тому, кто глух к ее голосу!

Урицкий напомнил о действиях Муссолини и его «черных рубашек» в Италии, о гитлеровцах, рвущихся к власти .

Ведь это же возврат к средним векам... Пока улита истории едет, они прольют реки рабочей крови.. .

Вы правы,— сразу ответил Горький.— Иезуитизм плюс бандитизм — это и есть современный фашизм... Куда уж дальше идти! Убийство по приказу Муссолини социалиста Матеотти, сотен рабочих, забитые тюрьмы и серные рудники — это фашизм в действии. Муссолини и Гитлер ничего доброго не сулят в будущем... Но разве не о подобных деятелях сказано: «Мене, мене, текел уфарсин»?! Они уже взвешены и найдены легкими. Разум и совесть человечества не допустят возврата к средним векам! Они будут сброшены в мусорный ящик истории с клеймом преступников-изуверов. Уверен в этом! Нужно лишь, чтоб раскрылась до конца звериная сущность бандитов с большой дороги... Но хватит о них!

Он взмахнул рукой .

— От черного хочется к светлому,— сказал он с улыбкой .

И тут же прочел тихо, размеренно, донося до сл ушателей каждую строчку. «Для берегов отчизны дал ьной...», как образец выражения душевной сокровенности .

.. Он повторил совет «почаще встречаться с Пушкиным», чтобы приложиться к источнику его светлой мудрости, ощутить непреходящую красоту его творений. В словах Горького Пушкин вставал как исполинская гора, которая тем более вырастает в своих размерах, чем даль ше от нее отходишь .

— Сколько в нем жизни, порыва к свободе! Сколько солнца в его стихах! Великий жизнелюбец, он восклицал: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» В борьбе за торжество разума и света он и был сражен силами тьмы!

Урицкий жестом попросил внимания. Соглашаясь, что Пушкин великий поэт, он находил его порывы к св ободе «очень расплывчатыми» и утверждал, что гра жданская струя в его поэзии «сильно п обледнела, когда он повзрослел» .

— Ведь свобода свободе рознь,— подбирая слова, говорил Урицкий.— Свобода есть осознанная необходимость. И есть свобода... анархическая, вне социальных условий... Просто так — свобода для свободы, куда хочу, туда лечу... Помните: «Как ветер песнь его свободна, зато как ветер и бесплодна!» А для чего свобода, во имя чего? Я вижу в пушкинских призывах нечто от анархо-индивидуализма... Может быть, я ошибаюсь! — закончил Урицкий, пожав плечами .

Горький слушал внимательно, но застывшее лицо говорило о несогласии. Когда Урицкий смолк, за столом наступила неловкая тишина.

Наконец мы услышали:

Свобода свободе, конечно, рознь...— повторил Горький,— и она, конечно, осознанная необходимость! Но разве человек не вправе всегда свободно выражать свою мысль, называя черное черным, и видеть короля не в прекрасных одеждах, а голым, если он действительно гол как сокол и смердит, как труп? Смею утверждать: стремление к свободе — есть сильнейший рефлекс разумных существ. Разве человек не вправе выражать свои чувства, не лицемеря и не приспосабливаясь к сильным мира сего?

Скажите, может ли человек мечтать о подобной свободе и будет ли эта свобода достойной того, чтобы за нее бороться?

Конечно, будет! — твердо заявил Урицкий .

И назовете ли вы эту свободу анархической, вне социальных условий?

Конечно, нет! — согласился Урицкий .

Ну, так вот Пушкин и рвется к такой свободе, бьется за право черное называть черным. И действует он не вне социальной среды, а как раз наоборот! Мы знаем, что Пушкин вместе с декабристами стоял против самодержавия и крепостничества, что он до конца дней своих стремился «на тронах поразить порок», звал — «восстаньте, падшие рабы!..» и восклицал: «Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный и рабство, падшее по манию царя...». Мы же знаем, что он вынашивал мысль о законности тираноубийства! Разве неведомо вам, что пушкинское свободолюбие было не анархическим, а разумным — и очень даже связанным с коренными вопросами того времени? Ведь это же истина, ' что Пушкин был не только просвещеннейшим, но и прогрессивнейшим человеком, другом Чаадаева, декабристов, резко осуждавшим расправу над Радищевым и другими .

Урицкий /молчал. Он глядел на Горького, упрямо не сдаваясь. Я не хотел бы оказаться на его месте.

Наконец он неуверенно произнес:

Да... Но все же, потом он вошел в доверие к царю и стал камер-юнкером! Получал деньги от царя.. .

О, дорогой друг!.. И за это царь «одарил» его личной цензурой и убил рукой Дантеса!.. О, нет и нет! Отсылаю вас к.. .

Пушкину. Прочтите его внимательно, прочтите о нем, и вы откроете его заново и не будете оспаривать моих слов. Я-то о Пушкине думаю с дней моей юности. Он — мой вечный спутник, его же не отрину до последнего своего вздоха!

Я не словесник, Алексей Максимович. Я математик! Когда-то вместе с Отто Юльевичем Шмидтом окончил в Киеве физико-математический факультет.. .

Ну и что же?.. Можете не знать Пушкина? Так, что ли, вас понять?! Вы — журналист и, стало быть, человек универсально образованный. Пушкин—драгоценный дар природы, он — культурное наследие нашего прошлого. Его как будто полагается знать .

Сознаюсь, Алексей Максимович, здесь у меня пробел!

Урицкий виновато улыбался и обещал заняться «пушкинской темой» .

Век живи, век учись... — пошутил он .

Все равно чудаком помрешь! — откликнулся Крючков и дружелюбно хлопнул Урицкого по плечу .

— Не совращайте людей, Петров! — погрозил ему пальцем Горький .

Мне показалось, что беседа наша завершилась, н еловкость сгладилась шуткой и не осталось неприятного осадка. Но я ошибся. Разговор вдруг перешел к новой теме .

— Есть у Пушкина брат по духу — французский поэт Сирано де Бержерак, — произнес Горький.— Вот кто, рожденный с солнцем в крови, знал упоение в бою!

Вы читали пьесу о Бержераке?.. Смотрели даже? Не правда ли, великолепная фигура!

Горький заговорил об авторе пьесы — Эдмоне остане. Ростана он признал человеком, недостойным своего героя. Он вспомнил о далеких днях, тогда смотрел эту комедию и писал о ней в «Нижегородском листке». Горький поведал, что обаяние, вызванное героем пьесы, запомнилось ему навсегда .

— Бержерак поднимался на голову над своим о кружением, и, естественно, на эту голову сыпались непрерывные удары!.. Перечитайте-ка эту пьесу в прекрасном переводе Щепкиной-Куперник, и вы получите истинное удовольствие!

Горький процитировал несколько строф из пьесы о красоте борьбы с пошлостью и глупостью, с лице мерной ложью и стремлением сесть на шею ближ него. Он восхищался храбрым гасконцем как образцом, достойным подражания .

Мы не замечали времени, находясь во власти его глуховатого баса. Он это чувствовал и, видимо, был удовлетворен вниманием .

Все более воодушевляясь, Горький старался пробудить в нас интерес к «собрату Пушкина» .

— Вот что говорит Бержерак своему другу Ле Брэ:

Не выношу я лжи, и мне сказать приятно:

«Сегодня я нашел себе еще врага!»

Пускай вокруг меня шипит и вьется злоба, Пусть ненависть меня преследует до гроба, Я буду этим горд!

Горький пристально смотрел на нас .

— А эта песенка храбреца поэта — разве она не звучит?

— И он прочел:

Дорогу, дорогу гасконцам! Мы юга родного сыны, Мы все под полуденным солнцем' И с солнцем в крови рождены .

Горький признался, что эти строки ему всегда нравились, что это клич непримиримого борца против болотных настроений, против мерзостей «мира сего» .

— Сирано де Бержерак — подлинно героическая натура!

Продавщица была ему, дворянину, ближе, чем герцогиня! Он, как и наш Пушкин, был неспособен на подлость! На героизм — да!

Кашель не раз прерывал речь Горького. Забыв о з апретах, он продолжал курить и тушил кашель. Горький советовал заглянуть в историю литературы и культуры Франции, которая, по его словам, в XVIII ст олетии была авангардом человечества. Назвав имена Мольера, Вольтера, Жан Жака Руссо, пи сателей и философов — энциклопедистов, Горький углубился в XV и XVI века истории Франции. И там он нашел авторов, творения которых полны непреходящего значения. Горький называл произведения, кратко излагал их содержание .

— Сирано де Бержерак не только поэт,— говорил Алексей Максимович, — он автор фантастического романа «Иной свет, или государство и империя Луны» .

Он советовал прочесть эту книгу, в которой, по его словам, дана была сатира на современный ему феодальный строй, порабощавший человека. Пробужденная беседой память преподносила Горькому одно имя за другим.

Вдруг он прищелкнул пальцами, чуть возвысил голос:

— Да! Есть у французов еще один почти феномен — Этьен де ля Боэси. Не слыхали? Рекомендую познакомиться .

Восемнадцатилетний юноша за пятьсот лет до наших дней написал небольшую книжку «Рассуждение о добровольном рабстве», и она обес смертила имя автора! Сколько там глубоких мыслей!

Какое знание истории человеч ества! — И Горький привел несколько отрывков из книги гениального юноши .

Этот разговор с Алексеем Максимовичем как -то перекликался с тем, что было сказано им в первую встречу .

Я чувствовал; как обогащает меня обще ние с ним... Крепло впечатление, что как в своих сочинениях, так и в жизни Горький имеет цель пробуждать любовь к разу мной деятельности и презрение к силам зла, оскверняющим достоинство человека .

Урицкий с восхищением воскликнул:

— Славную поездку совершили сегодня: прямо от осеннего сева в колхозах — в средние века Франции!

Горький подхватил эту мысль:

— И что же, сожалеете?.. Я бы очень хотел, чтоб на страницах нашего журнала дать как можно больше места людям с солнцем в крови. Я полагаю: наши ударники,— не удивляйтесь,— люди одной крови с Пушкиным и Бержераком. Они переделывают жизнь, они враги мещанской страстишки к житьишку только для себя.. .

Он сдвинул брови, взгляд его стал сразу жестким .

— Видите ли, — обратился он к Урицкому,— в числе врагов нового очень опасным нахожу господина мещанина! О, он живет и размножается! Социальная мимикрия у него доведена до совершенства!.. Разоблачать его надо! Сирано де Бержерак и Александр Пушкин — враги его издревле .

Перед концом беседы позвонил Халатов. Крючков, придя от телефона—он был в коридоре,— сообщил, что Халатов хочет приехать для разговоров о делах.

Горький, немного подумав, отв етил:

— Скажите — можно, в восемь вечера. Спускаясь с четвертого этажа по широкой лестнице, Урицкий возбужденно говорил:

— Ты скажи —что это за память? Чего только не вмещает его голова!. .

Вдруг он рассмеялся:

— А мне основательно попало... Пришлось краснеть!

Я не удержался и упрекнул его за то, что он за тянул спор о «грязных» и «чистых» средствах .

Лукаво улыбаясь, Урицкий ответил: — Я хотел услышать его мнение. Ну и воспользовался подходящим моментом .

Значит, применил «нечистый» прием? — попытался я уколоть .

Что ты! Я пил из источника его мудрости, не более. И очень доволен .

Я сознался, что боялся помешать своими вопро сами и сейчас тоже очень доволен: не в сегда удается слышать такое от такого человека!

Урицкий обхватил меня за плечи и заглянул в лицо .

— А ты напрасно, — сказал он весело,— остановился на полдороге, когда затронул Пушкина. У него ведь сказано: «В коране много мыслей здравых... Беги путей лукавых, чти мертвых и не спорь с глупцом»...Язык не, повернулся, что ли?

Я признался, что хотел прочесть: «Не спорь с от цом», но в последнюю секунду отступил и очень рад, что так сделал .

— Напрасно! Ты думаешь, я бы обиделся?.. Ничуть. А посмеялся бы с удовольствием... И Горький бы смеялся. У него сегодня отличное настроение.. .

Хороший был товарищ Семен Борисович, отличный человек, прекрасный работник печати. Я с ним прошел через многие годы, и ничто не позволяет мне сказать о нем хоть одно кривое слово .

Долго еще мы делились впечатлениями от встречи с Горьким. Услышанное от него залегло в памяти как нечто необычное, яркое. Запомнилась и эта встреча в сентябре 1929 года, когда Алексей Максимович вос хищался Эркюлем Сирано де Бержераком, француз ским поэтом из Беарна, его смелостью и благородст вом, и совершенно неожиданно породнил с ним Алек сандра Пушкина и наших ударников. Перечитав «Героическую комедию» Эдмона Ростана и написанное Бержер аком, я понял, что это восхищение французским «братом» Пушкина не было у Горького лишь романтическим протестом против подвигов «тор жествующих свиней», которые он в идел в первые годы своей литературной деятельности, на рубеже XX века .

Горький всегда поднимал на щит тех, кто любил жизнь осмысленно и деятельно, отдавался ей, как жизнелюб, рожденный с солнцем в крови. Он был родным братом Пушкина и Бержерака, любившего «смущать врагов своих и радовать друзей» .

В моей памяти Горький остался именно таким .

ПОСЕВ ОКТЯБРЯ ДАЛ НУЖНЫЕВСХОДЫ»

Осенью 1929 года Горький снова должен был уехать в Сорренто. К тому его вынуждало резко е ухудшение здор овья .

В октябре, перед отъездом, Горький пригласил штат р едакции к себе на квартир у в Машковом пер еулк е. Пришли к нему втроем — технический секр етарь Н. П. Барков, заведу ющий рабселькорским отделом И. М. Кошенков и я. Надо б ы л о у т в е р д и т ь д л я п е ч а т а н и я п я т ую к н и г у « Н а ш и х достижений» и сдать Горькому ок оло четырех д есятков писем в его адр ес .

Хотелось также показать Горькому только что вышедшую в Госиздате мою (в соавторстве с Я. Селихом) книжку «Крестьяне о советской власти» с его предисл овием .

К Николаю Петровичу Баркову Алексей Максимо вич относился с большой теплотой. Он был у нас «один в пяти лицах» — секретарем, машинисткой, счетоводом, кассиром, выпускающим. Его тр удолюбие было известно Горькому .

Ивану Марковичу Кошенк ову едва исполн илось тридцать лет. Житель Подмосковья, он стал п и с а т ь в «Н а ш и д о с т и ж е н и я » с п е р в о г о н о м е р а .

Голубоглазый, с черными кудрями и статной фиг ур о й, К о ш е н к о в о ч е н ь п о н р а в и л с я Г о р ь к о м у. Е г о к о р р е с п о н д е н ц и ю «С т а р о е н а з в а н и е — с е л о н о в о е », п о м е щ е н н у ю в № 4 ж ур н а л а, А л е к с е й М а к с и м о в и ч правил сам и назвал ее «показательной». Побеседовав с Котенк овым, Горький около месяца назад нас тоял, чтобы о н б ы л в к л ю ч е н в ш т а т р е д а к ц и и «п о р а б о т е с р а б с е л ь к о р а м и » .

Разговор шел в комнате, где Владимир Ильич Ленин пос етим Алексея Максимовича в 1920 году .

Екатерина Павловна д аже показала нам место и стул, на котором сидел Владимир Ил ьич .

З а ч а е м н а ч а л а с ь н е п р и н уж д е н н а я б е с е д а .

Горький давал оценки просмотр енным очеркам, отмечал их недостатки, указ ывал на достоинства .

Заговорил о передовой статье «Двенадцатая г о д о в щ и н а », н а п и с а н н о й д л я ж ур н а л а ч л е н о м р е д коллегии А. Гольцманом .

— Смотрите, что сотворила Октябрьская р еволю ция,— произнес Горький, отодвинув стакан с чаем.— Мы начинаем выполнять ленинский завет:

догоняем страны капитала. За один год промы шленность наша дала двадцать три процента роста!

А тяжелая — даже тридцать процентов. Растут совхозы, колхозы. Трак тор, машина пошли на поля .

И это правильно: нельзя строить прочно новое о бщ е с т в о, с т о я о д н о й н о г о й н а б р о н е н о с ц е и н д ус т - р и и, а д р уг о й — н а п л о т у с е л ь с к о г о х о з я й с т в а... Н о десять процентов пахотной земли в колхозах — это еще мало !

Он с радостью отмечал успехи в народном х озяй стве за первый год пятилетки .

— Разрыв, и очень опасный для революции, — между городом и деревней — ликвидируется на гла зах,— это отлично! Ведь трактор не только п ашет землю, он творит целую револ юцию в сознании мужика, поворачивает деревню в сторону соци ализма!

В фактах, о которых говорила статья, он находил много примечательного .

— В с е э т и уд а р н ы е б р и г а д ы, ш е ф с т в а р а б о ч и х н а д к о л х о з а м и и уч р е ж д е н и я м и — э т о, д р у з ь я м о и, не игра! Социалистическое сор евнование вышло из г л у б и н р а б о ч е г о л ю д а. С и е п о к а з а т е л ь н о !.. У р а б о ч и х р а с т е т ч ув с т в о х о з я и н а, о т в е т с т в е н н о г о з а все, что делается в стране. Вот пример : кто внес предложение отработать один день в фонд индус триализации? Слободчиков — простой рабочий, мал я р ! В с е э т о ч уд е с н о ! И у ж е д а е т р е з у л ь т а т ы !

Горький пошевелил пальцами обеих рук, словно ощущал эти результаты .

—Буржуазные экономисты, как известно, пророчили срыв пятилетнего плана. Ну что ж, на сей раз, они оказ ались правы: пятилетка действительно будет «сорвана» — энтузиазм рабочих превратит ее в четы рехлетку. Это сверхотлично! Растет производитель ность труда,— Ленин не напрасно считал ее основой социалистич еского строя!

Г о р ь к и й р а с к р ы л ж ур н а л, н а ш е л о ч е р к « Н а ходу сор евнования» рабкора Днепродзержинского завода С. Н. Эр лихмана. Над очерком Горький р аботал дважды, послал автору еще в и юле большое письмо, в котором подробно разбирал недостатки корреспон денции, давал ук азания, как п исать для « Н. Д. ». В о о р уж и в ш и с ь о ч к а м и, о н п р о ч и т а л н е сколько строк о том, как рабочие пер екрывают нормы выработки, вносят предложения о пер есмотре расценок .

Видите, что творится! — Он вздернул очки на лоб.— Это пробиваются ростки 'нового, коммун истическ ого общества. Все эти безвестные энтузи ас т ы — К о з л о в ы, Г р а ф уш и н ы, Р а г у з и н ы, К о в а л е н - ки,— гер ои! Разве есть нечто подобное на Западе?

Пейте чай, Алексей Максимович, — тихо пр оизнес Крючков и подвинул к нему стакан .

Нет, подождите... На Западе тоже есть нечто, но не подобное .

О н б ы с т р о н а ч а л л и с т а т ь ж ур н а л. Н а ш е л п е р е довую, пробежал ее .

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в текст, — надо вставочк у сделать.... Припомнилось, будет кстати... Дайте-ка перо и листок бумаги!

В статье шла речь о попытке известного з ащитника капитализма Фридриха Тейлора создать на предприятиях свои «ударные бригады».

Горький тут же, за столом, нап исал:

«С э т о й ц е л ь ю о н [ Т е й л о р ] с т а р а л с я о т ы с к а т ь п о е г о с о б с т в е н н о м у п р и з н а н и ю, н а и б о л е е т уп ы х работников, которые могли бы без рассуждений выполнять приказания надсмотрщ ик о в. С а м ы м п о д х о д я щ и м с ущ е с т в о м д л я т а к о й р а - б о т ы о н с ч и т а л о б е з ь я н у .

— Дайте мне орангутанга, — говорил он,— и с его помощью я сделаю все, что угодно» .

Г о р ь к и й ук а з а л, г д е в с т а в и т ь э т и с т р о к и :

— Вот тут, пер ед абзацем: «Тейлор овская попытка кончилась полным крахом». .

Вставка, конечно, была набрана, хотя пр ишлось пер еверстать две смежные страницы, чтобы найти место .

Горький остановился на последней странице пер едовой .

— Вот здесь,— он прижал страницу каранда шом,— гов орится о зарождении в этом году особых форм рабочего к онтроля над аппаратом учр ежд ен и й : с о з д а ю т с я к о м и с с и и, д р уж и н ы и з д о б р о в о л ь - цев, они пом огают рабоче-к рестьянской инспекции .

Э т о — б о л ь ш о е д е л о !.. Л е н и н п р и д а в а л э т о й и н и циативе важное значение: пока есть чиновники, их надо контролировать, чтобы они не к омандовали над массами, а вы полняли бы только их волю!

Горький поднял указательный палец:

— Выискивайте, др узья, подобные факты — большие и малые. Будем следопытами! Это побеги нового!

Горький составил тут же список тем и вопр ос о в, п о к о т о р ы м с л е д о в а л о п о л уч и т ь м а т е р и а л о т самих «др ужинников, р абочих-добр овольцев» .

Пер едавая листок с наброск ами, сказал:

— П ус т ь н а п и ш у т, н е м уд р с т в у я л ук а в о, п р о сто, как написал нам Иван Маркович, — Горький посмотрел на Кошенкова, — и будет славно! Мне покажете в оригинале. Без рабочей ин ициативы не построить нам государства, где бездельникам и п а р а з и т а м н е б у д е т м е с т а !. .

Горький подробно рассказал о факте, когда рабочие электрозавода, знакомясь с работой На рк о м ф и н а, « н а ш л и » 1 4 0 м и л л и о н о в р уб л е й. Э т о б ы - ла недоимка по подоходному налогу, которая чи слилась за нэпма нами и потом была с успехом взыскана. Об этом упоминалось в статье Гольцмана .

— Ведь на эту сумму можно выстроить первую о ч е р е д ь Д н е п р о с т р о я ! — в о с к л и к н ул Г о р ь к и й. — А т о т ф а к т, ч т о у д а л и л и и з уч р е ж д е н и й б ю р о к р а тов,— разве это пустяки?!

–  –  –

Н. Баркова и меня он расспрашивал о том, гд е мы были в дни Октября семнадцатого года, что д е л а л и.

В ы с л уш а л, у т о ч н и л, п о т о м п р о и з н е с :

— В о т в и д и т е, в а м в с е б ы л о я с н о : «Д о л о й в о й н у, д о л о й б ур ж у е в, и д а з д р а в с т в ую т С о в е т ы ! »

А я — г р е ш н ы й ч е л о в е к — н е у л о в и л т е х с т р уй, что питали вас, и — перемудрил .

Барков улыбнулся и, наклонившись над столом, н едоверчиво покачал головой .

— А в чем вы перемудрили? — спросил он осторожно .

Котенков тоже широко раскрыл глаза .

Мне, читавшему в свое время горьковскую газету «Новая жизнь» и «Несвоеврем енные мысли», было ясно, что он имел в виду, говоря о себе, но Барков ничего не знал о позиции Горького в дни Октября и спрашивал с «чистым сердцем» .

Крючков, по своему обык новению, нескольк о раз гмыкнул и — видно было — смутился: лицо покраснело, он опустил глаза, как бы говоря: «Ах, Николай Петр ович, Николай Пе трович!»

Н о Г о р ь к о г о в о п р о с Б а р к о в а н е уд и в и л. О н заговорил об Октябре, о подступах к нему, о том, как партия социал-демократов большевик ов и он с нею задолго до семнадцатого года готовили рев олюцию против буржуазии и помещиков. Н апомнил о декабрьском воор уженном восстании в Москве, явившемся генеральной р епетицией р еволюцио нного действия .

Мне запомнились слова Горького об Октябре .

Полагаю, что причиной этого была та ясность и простота, с которой они были сказаны .

— Видите ли, — говорил Алексей Максимович,— я человек, и ничто человеческое мне не ч уж д о ! Б у д е м о ш и б а т ь с я, н о б уд е м, о с о з н а в с и е, и с - п р а в л я т ь о ш и б к у. Д а, я н е д о уч е л з р е л о с т ь п р о л е - тариата и р еволюционные возможности крестья нства. Это, быть может, следствие вынужденного отрыва от родной земли, кое-что недосмотр ел! Я не политик ! Только Ленин мог все видеть и верно оценивать. Но ведь он — гений, он творец событ и й !.. Я н е д о уч е л о г р о м н о й р а б о т ы п а р т и и п о п р о - б уж д е н и ю с о з н а н и я м а с с. Н е д о уч е л в л и я н и я в о й н ы, которая смыла с мужика к оросту старых пр едра сс уд к о в и р а с к р ы л а г л а з а. Я б о я л с я, ч т о о з л о б л е н - ная дер евенщина в солдатских шинелях сметет пролетарские островки в рево люции. Боялся анархии, которая столкнет р еволюцию в топк ое болото гибели. Боялся ! Ничего не попи шешь !

Горький курил в этот раз чаще обычного. Я смот рел на Крючкова, ожидая, что он помешает ему заку рить очередную папиросу. Но Крючков был как-то растерян и не смел вмешиваться в беседу, тем более что кашель почти не мешал Алексею Максимовичу.

Затянувшись несколько раз и помолчав, Горький продолжал свои мысли вслух:

— Да, так было: ожидал я стр ахов ! Но Ленин, партия спасли и углубили революцию. Кстати, о ш и б с я н е т о л ь к о я... С т р е с к о м п а д а л и ус т о и с т а рого мира. Многих, котор ые, как и я, хотели победы социалисти ческой р еволюции, этот тр еск и сп уг а л. Д а, и с п у г а л !.. К о н е ч н о, э т о г о р ь к о е у т е ш е - ние, тем более для Горь кого!

Алексей Максимович рассмеялся весело н еожидан ной игре слов .

— Теперь всем ясно, — продолжал он,— что Ленин и его партия были правы на всех этапах б о р ь б ы. И п о л уч и л о с ь : е с л и П е т р П е р в ы й п р о р у б и л для Рос сии окно в Евр опу, то Ленин в Октябре п р о р уб и л о к н о в с о ц и а л и с т и ч е с к о е б у д у щ е е д л я всего человечества. И выстрел «Авр оры» раздался на грани двух эпох: он похоронил прошлое и прив е т с т в о в а л г р я д ущ е е .

Горький говорил о Ленине, который неопр овержимо доказал правоту Марксовой теории о том, ч т о л и ш ь п о д р ук о в о д с т в о м п р о л е т а р и а т а б уд е т произведена пер едвижка жизни с трех старых китов — частной собственности, зависти и жадн ости — на новые основы бесклассового о бщества .

— Но не понимают еще многие, какой это к р у т о й п о в о р о т ! И в к а к у ю ч уд е с н у ю э п о х у в с т у пило человечество! И мы с вами! — воскликнул А л е к с е й М а к с и м о в и ч, о т к и н ув ш и с ь н а с п и н к у с т у ла .

Опять установилась небольшая пауза. В фужерах оставалось невыпитым вино. Котенков, Барков и я рад овались беседе и ее непринужденному характеру. Врем енами мне казалось, что Горький, беседуя с на ми, на самом деле говорит с самим собой. По край ней мере в иные минуты чувствовалось, что он «уш ел в себя». Но вот Горький тряхнул головой, будто вспомнилось ему что -то новое.

Он возвысил голос:

— Да, десять дней Октября поистине потря сли мир! Хорошо об этом написал Джон Рид. Пра вдиво! Его книга — образец оперативной работы х у д о ж н и к а !.. И н т е р е с н ы й э т о б ы л ч е л о в е к. У м и р а я, он просил сжечь его тело и развеять пепел с аэр оп л а н а ! Н е п о с л уш а л и с ь — п о х о р о н и л и н а К р а с н о й п л о щ а д и... А в с ущ н о с т и — п о ч е м у н е ув а ж и л и :

у м е р ч е л о в е к, и п ус т ь п а м я т ь ю о н е м б у д у т е г о дела, а не камни надгр обий!

И он снова загов орил об Октябр е, назвав его самой яркой вехой на путях мировой истории. Ни христианство, ни эпоха Ренессанса, ни 1789 год во Франции, по его сл овам, не могут сравниться с тем, что сделано нашим народом в семнадцатом году! О н г о в о р и л о с в о е й ув е р е н н о с т и в т о м, что мы идем ко всеобщему изобилию, что пер ед нами откры ваются такие дали, о которых люди могли мечтать только в сказках и леге ндах.. .

— Разум убил бога, — продолжал Горький, — доказав, что в системе мироздания для него нет м е с т а ! И н ы н е р а з у м н а п ут и к в с е м о г ущ е с т в у .

Увер ен, что свет ленинск ого гения ник огда не п омеркнет. Греш ный человек — иногда думаю: что, если бы ищейки К е р е н с к о г о с х в а т и л и И л ь и ч а ? !.. И с т о р и ю, к о нечно, творят нар оды, это верно, но личность г ения окрашивает исторические пери оды в свой колорит. Гении ускоряют ход событий на десятил етия, а то и на сто летия, это истина!

Горький владел нашим вниманием.»Начав г ов о р и т ь о п р о ш л о м, о н п е р е ш е л к б у д ущ е м у. Е г о слова об Октябр е были пр ославлением тор жества у г н е т е н н ы х н а д у г н е т а т е л я м и. Н о в о г о «в л а д ы к у мира» — тр уд — Горький отождествлял с победой р а з ум а, к о т о р ы й п о в е д е т ч е л о в е ч е с т в о в п е р е д и утвердит на земле равенство, даст людям подли нное счастье и свободу .

— Почему, — спрашивал Горький, — Окт я б р ь, к а к г о р а, в о з в ы ш а е т с я н а д р уб е ж а м и п р о - шлых эпох?. Не владеет ли нами квасной патри отизм: мы -де сказали пер вое слово, мы -де народ-мессия! Думаю, что нет! Октябрь открыл кач ес т в е н н о н о в ую э р у в ж и з н и ч е л о в е ч е с т в а, и н е т с о м н е н и й, о н б уд е т п р и з н а н в о д о р а з д е л ь н ы м р у - бежом двух эпох — старой и новой. Наш Октябрь — начало всех начал!

Кошенков не сводил глаз с Горького. Я читал в них восторженное удивление. Горький спросил

Кошенкова:

— В вашем Рахманове так не думают, Иван Маркович?.. Вера в бога сильна?

Кошенков ответил:

— Верят, конечно, но больше старики и старухи. Среднее поколение и молодежь идут не в церковь, а на киносеансы. Клуб явственно берет в е р х н а д ц е р к о в ь ю ! Н е д а в н о н а ш д р а м к р уж о к п о с т а в и л «Г о р я ч е е с е р д ц е » О с т р о в с к о г о. Ж и з н ь п о - казала, что сивке не тягаться со стальным конем. У нас-то этот конь уже с двадцать пятого года. В с еле электричество, в каж дом доме — газета .

Г о р ь к и й с л уш а л р а с с к а з К о ш е н к о в а о ж и з н и с е л а с т е м ж е и н т е р е с о м, с к а к и м К о ш е н к о в с л уш а л его.

Горькому хотелось довести свои мысли до конца, и он продолжал:

— А ведь все это, учтите, сотворил Ок тябрь !

О н о т к р ы л п у т ь ч е л о в е ч е с к о м у р а з у м у, д л я к о т о рого нет ничего невозмо жного, непознаваемого .

Е с т ь л и ш ь н е о с ущ е с т в л е н н о е, н о о с ущ е с т в и м о е .

Сегодня непознан ное, завтра раскрытое и ясное!

У с п е х и н а ук т о м у п о р у к о й .

Горький молча поднял фужер, обвел всех взгля дом, призывая сделать то же, что сделал сам .

Мы последовали его пример у. Он держал вино, р а с с м а т р и в а я с в е т л о - ж е л т у ю в л а г у, с в е р к а ю щ ую н а свету .

— Если бы я любил тосты, — произнес он тихо,— я провозгласил бы сейчас тост... за грядущую человечность в отношениях между людьми. Но... за это надо... не тосты провозглашать, а вести повседнев ную борьбу... — И он медленно выпил вино. — Так вот, друзья мои, будем содействовать росту нового человека, рожденного Октя брем! И хорошо бы показать это через наш журнал ярко, убедительно!.. Помните: если политическая революция закончилась в Октябре, то культурная революция идет и будет идти непрерывно! И ее надо делать! Сама она не сотворится .

Слушать Горького было легко. Говорил он о боль ших вещах, но говорил как-то по-особому интересно, а главное — ясно, хотя и не стремился к внешней послед овательности. Память услужливо под авала ему материал .

Казалось, он смотрел в книгу жизни и, подводя итоги, заглядывал в будущее .

Под конец беседы, — кстати, нам никто и н ичто не помешало, — Горький вдруг опять загов орил, возвращаясь к революционным дням 1917 г ода:

— К и п е л т о г д а П и т е р !.. З а и н ую н е д е л ю в с о - знании людей пр оисходили большие изменения, ч е м з а и н ы е д е с я т и л е т и я до р е в о л ю ц и и. В с п о м и н а ется один плакат, — кажется, кадетский, — им были оклеены стены, заборы: на фоне черных с ил уэ т о в д о м о в и з а в о д о в в о з в ы ш а л а с ь к р а с н а я ф и - г ур а Л е н и н а с в ы т я н ут о й р ук о й, а п о д п л а к а т о м к р уп н а я н а д п и с ь : «В с е д о л о й !» К а д е т а м к а з а л о с ь — эта надпись разоблачала главного их врага ! И вспоминается др угой плакат тех дней, — кажется, э с е р о в с к и й. О н т о ж е «р а з о б л а ч а л » б о л ь ш е в и к о в .

Запомнилось н есколько четверостиший под рисунками, не шибк о гр амотных, но достаточно злых .

Горький полузакрыл глаза, желая что -то припомнить.

Чер ез три-четыре сек унды он прочел следующее:

Вышел к людям молодец, Рыжий этакий храбрец,

И такую речь повел:

«Будет все у нас иначе!

Кто смеялся, тот заплачет!

Кто был нем, заговорит .

А кто ползал, полетит!

Вот идет вагон девятый .

Мы ему прикажем «стой»!

Ты теперь уж не девятый,— Будешь ты вагон шестой!

Рви погоны с чинодралов:

Власть возьмут большевики!

Денщиков всех в генералы, Генералов — в денщики!»

Я н е р уч а ю с ь з а т о ч н о с т ь з а п и с и, н о с д е л а н ные мной наброски позволили восстановить эти строки почти дословно.

Горький прочел и, улыб а ясь, сказал:

— А ведь они, кадеты и эсеришки, оказались пророками! Кто смеялся, тот заплакал ! Кто был н е м, з а г о в о р и л... Ч ув с т в о в а л и, н а ч т о с п о с о б е н победив ший народ! Ошиблись тольк о в предсказ ании долголетия советской власти. Назначали спе р ва две недели, потом — два месяца, полгода, год.. .

Увы! Прошло двенадцать лет, и все конца нет ! Х ор о ш о р о е т к р о т и с т о р и и — б уд е м е м у п о м о г а т ь !

Горький эти слова произнес у же прощаясь с нами .

БЕСПРОТОКОЛЬНОЕ СОВЕЩАНИЕ

–  –  –

и я бы охотно опустил несколько стр ок, но тогда останутся неясными обстоятельства, в ызвавшие по явление письма .

До совещания я не предполагал, что Халатов знает об ответе Горького, ибо никаких изменений до конца года в р едакции не произошло. Правда, в штат пригласили нового работника, но, как и пр ежде, имена тех, кто почти ничего не делал для ж ур н а л а, с т о я л и н а о б л о ж к е р я д о м с Г о р ь к и м .

Другие, на чьих плечах лежала ор ганизационная и редакторская ра бота, оставались на положении з ак у л и с н ы х ф и г ур Я н а п и с а л Г о р ь к о м у и о б э т о м .

Письмо — его ответ— не сохранилось. Он признал, что так ое поло жение не должно иметь места и что он изменит его (н еск олько позже это было сделано, фамилии номи нальных р едакторов исчезли с о бл о ж к и ж ур н а л а ). Н о е щ е д о э т о г о, в с а м о м н а ч а л е 1 9 3 1 г о д а, в р е д а к ц и и в д р у г н а с т уп и л о р е з к о е п о - тепление. Халатов, к нашей общей радости, стал у д е л я т ь ж ур н а л у б о л ь ш о е в н и м а н и е, и я с у в л е ч е нием продолжал работать. Итак, почти чер ез год после получения мною письмо Горького ст ало предметом интер еса на совещании. От оглашения его я решительно отказался и поло жил листок п еред Халатовым. Тот, пр обежав молча несколько с т р о к, о т д а л п и с ь м о В. М. П р о с к ур я к о в у.

П о с л е д ний прочел:

«Тов. Шкапа. Дорогой товарищ!

И д уш о й и т е л о м п о н и м а ю В а с, п о т о м у ч т о — тоже устал, тоже не имею времени писать свой бес конечный р оман, а, вот, все пишу статейки, пис ьма. Но я очень и товарищески просил бы Вас о тложить на некотор ое время решение вопроса о п ер е м е н е В а ш е г о « а м п л уа ». З н а ч и т е л ь н о с т ь В а ш е й редакцион ной работы такова, что если Вы отойд ете от нее, это немедленно и очень плохо отразится на ж ур н а л е. П о э т о м у В ы д о л ж н ы д а т ь П. П. в р е м я найти заместителя того зияния, которое образуется в редакции с Вашим переходом на роль разъездн ого корреспон дента. Знаю, что заместить Вас — т р уд н о в а т о, но

–  –  –

к р уп н о й и м е л к о й д и ч и », п о в с е м у, ч т о м е ш а л о « с о т в о р е н и ю н о в о г о м и р а » .

Мне приходилось присутствовать при беседах Горького и Кольцова. Как они п онимали друг друга, как они, сами того, види мо, не з а м е ч а я, в о с х и щ а л и с ь д р у г д р уг о м !.. И в о с х и щ е н и е это сквозило в глазах, в улыбках, которые озаряли их лица, о чем бы ни заходила р ечь. К их разговор у н е л ь з я б ы л о н е п р и с л уш а т ь с я. О н н а п о м и н а л з в у чание потока, проби вающего себе ход по камен истому р услу. Немного грассирующему тенор у Кольцова вторил мягкий горьковский бас. Беседа тек ла ровно, была живой, остроумной. О чем бы ни заходила р ечь, она полна была мыслей, окрашив алась веселой интонацией. По годам они были отец и сын, по духу — два брата. Роднило их все: и восприятие жизни, и ее по нимание, и то, как надо на нее воздействовать. В то же вр емя ка ждый из них оставался самим собой .

Конечно, они были писателями несравнимы х масштабов. Но к то скажет, что Михаил Кольцов, безвременно вырванный из строя, сделал все, на что он был способен?

«НАРОД ПОЕТ! ЭТО ЧУДЕСНО!»

(Крестьянин Ярков у Горького)

–  –  –

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

(Об очерке, таланте и мастерстве) В октябре 1932 года, перед четвертым отъездом Горького в Сорренто, группа авторов «твердо решила поговорить со своим редактором». Их рьяно поддержали Д. Сахаров и И .

Соболев — молодые очеркисты, члены рабочего редсовета журнала. Заведующего редакцией, И. Разина, они убеждали:

— С Горьким встречаются все, толкуют о чем угодно.. .

Неужто для нас не найдется часа? Доложите о нашей просьбе!. .

Завредакцией решительно отказался «докладывать» и «просить» .

Действительно, в это лето и осень Горький, как, впрочем, и в другое время, очень много работал .

23 апреля, в самый канун его третьего приезда из Сорренто, было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций». Горький еще в большей мере, чем прежде, стал играть роль центра во всей литературной жизни страны .

Из окна второго этажа небольшого флигеля во дворике, отделявшем дом писателя от редакции, мы видели, как в его подъезд почти ежедневно входили литераторы, начиная от Бориса Пильняка и кончая Леопольдом Авербахом. Иногда происходили многочасовые совещания — нечто вроде конференций .

Все явственнее нарастала угроза новой мировой войны, и прогрессивные деятели разных стран вели борьбу против замыслов империалистов. В конце августа в Амстердаме собрался, под председательст вом Анри Барбюса, антивоенный конгресс .

Горький принимал деятельное участие в подготовке конгресса, он должен был выступить как один из делегатов Со ветского Союза. Но правительство Голландии не допустило часть нашей делегации на конгресс, и Горький вернулся в Москву после нескольких дней ожидания в полуфашистском Берлине «разрешения» на въезд в Амстердам .

Мы видели его взволнованность после возвраще ния .

Возмущенный произволом голландских властей, он буквально к ипел .

— Готовят войну, мерзавцы... Стремятся угодить новому хозяину — Адольфу Гитлеру. Сей разбойник вот -вот прорвется к власти... Ждут человечество великие трагедии .

Горького глубоко тревожил рост фашизма в цент ре Европы. Он редактировал десятки книг и изданий, руководил авто рским коллективом, трудившимся над книгой о Беломоро-Балтийском канале. «История гражданской войны» требовала пристального внимания. Не ладилось с журналом «Литературная учеба» .

В сентябре, помимо его желания, страна широко отм етила сорокалетие его литературной и обществен ной деятельности .

Все требовало сил и времени, а их -то и было в обрез. К тому же осенью, как всегда, обострился процесс в легких .

Вот почему мы, сотрудники журнала, не считали себя вправе просить о беседе. Тем более что Горький готовился, по требованию врачей, к от ъезду в Сорренто .

Но Сахаров и Соболев не унимались и через Крючкова добились согласия на встречу. Она состоя лась в четверг, на следующий день после беседы Сталина с группой писателей на ква ртире у Горького .

Человек двенадцать, в основном рабочие-очеркисты и весь штат редакции, вечером собрались в библиотеке дома на М алой Никитской .

Крючков заранее просил «не задавать лишних вопросов и не занимать у Алексея Максимовича больше ста минут». Ему обещали, показали даже листок с вопросами, па которые хотели услышать ответы .

День был мокрый, стоял туман, и мы принесли в просторную комнату библиотеки промозглость осени .

Горький вышел одетый по-домашнему — в шерстяную пижаму, с темным пледом на плечах. На но гах были туфли с меховой оторочкой. Двигаясь осторожно, высокий и широкий, он п оздоровался за руку с каждым. Его рука была мягкая и теплая. Едва дойдя до стола и усевшись в кожаное кресло, он громко закашля лся. Мы расселись на стульях, чувст вуя себя виноватыми и в этом кашле и в том, что он выглядел усталым, даже больным. Комендант

Иван Кошенков, сидевший позади всех, проговорил вполголоса:

— Давно нехорошо кашляет. Лежать бы ему, а он... И все эти неугомоны очеркисты! — Кошенков указал на электрозаводцев .

Горький, видимо, прочел на лицах смущение. Отдышался, закурил .

— Рад видеть вас! — произнес он. — Погода скверная — кашляю и кутаюсь, но — дело привычное! Потолкуем?

За четыре с лишним года с того дня, когда я впервые увидел его на Белорусском вокзале, он сильно постарел .

Летом Горький остригся наголо, сейчас волосы отросли, но короткий ежик сопротивлялся зачесу на зад, устремляясь вперед над морщинистым лбом. Се дина все более густо пробивалась на висках. Лицо стало одутловатым, кожа отл ивала серым блеском .

Все переглядывались, молчали .

— Ну-с, так что же вас интересует? — спросил Горький .

Первый вопрос должен был задать Дмитрий Са харов, автор очерков из жизни подмосковных транс портников. Он поднялся со стула и смотрел на Горь кого словно завороженный. В свою очередь и Горький любовался Сахаровым, его выс оким лбом, румянцем смугловатых щек, стройной фигурой в темно-синем костюме .

— Ну что же, я жду! — с улыбкой повторил Горький .

Сахаров опомнился и, забыв о бумажке, кото рую держал, заговорил:

— Интересует нас многое! — Глуховатый голос его пресекся. Глотнув воздуха, Сахаров продолжал:— Но больше всего — как писать, чтобы нас читали, чт обы получалось и правильно и интересно? Это самое главное .

Он хотел обратиться к памятке, но Алексей Мак симович остановил. Сколько раз ему задавали такой вопрос и в письмах и в беседах! Сколько раз он отвечал на него! И вновь, через четыре года после выхода в свет журнала, пе рвое слово все о том же: как писать?

Мне показалось — тень недовольства пробежала по лицу Горького. Но я ошибся .

— Добро! Поговорим об этом! — сказал он с готовностью .

Горький зажег папиросу, пустил из-под усов дым за плечо .

Огорчу вас: нет у меня рецептов, по которым можно писать «и правил ьно и интересно»! Пожалуй, я сказал об этом все, что мог сказать. Надеюсь, читали мои писания?!

Читали, конечно! — произнес кто-то вполголоса .

И все же спрашиваете!.. Видимо, неумело я делюсь своим опытом, не доходит! Не так ли?

Он ожидал ответа, сощурив глаза и слегка улыбаясь .

— Видимо, так! — промолвил он. — Надо, значит, еще раз неясное сделать ясным .

Словно собравшись с силами, он вдруг начал:

— Чтобы писать, надо быть грамотным. Надо от лично знать язык - орудие литературной работы. Это первое. Второе: надо знать то, о чем собираетесь пи сать, то есть владеть материалом письма. Третье: садясь за стол, твердо знать, что хотите сказать в своем произведении. Корабль, не име ющий компаса, никогда не приплывет в гавань .

Почти все взялись за карандаши .

— Ясная цель, тема произведения — вот о чем всегда должен помнить литератор! — продолжал Горький, беззвучно прист укивая ладонью по столу.— Лишь пропустив материал через свой мозг и сердце, продумав и пережив его, вы можете проник нуть в мозг и сердце читателя. Если не знаете, что сказать, — не раскрывайте рта: получится и скучно и грустно!

Горький покачал головой, будто хотел показать бесплодность письма ради 'письма .

— И это — железный закон, как для начинающих, так и для кончающих! — он приложил руку к груди и полусклонил голову .

Он рассказал, как несколько раз пытался писать о том, что не отстоялось у него, в чем он не разо брался еще, и как из этого «ровно ничего не вышло» .

И слов не нашел, и построить их не мог... Из сего явствует:

изучайте жизнь, врезайтесь в нее, как боец в стенку, как участ ник, кровно связанный с нею; не уставая, учитесь языку у народа, по книгам классиков, черпайте из фольклора... Лишь тогда ощутите ясность в мыслях, крепость в мышцах, обре тете свой взгляд, свой голос. Только тогда напишете «правильно и интересно». Не так ли?

Конечно, так! — громко ответил темпераментный Сахаров, пристукнув карандашом по записной книжке .

Конечно, так! — подтвердил Горький. — Ибо, повторяю: литератор — глаза, уши и голос класса, его чувствилище! Словцо-то какое! Можно назвать литератора дозорным, впередсмотрящим — есть такая служба на кораблях... Беспокойная!.. Писате лей называют «инженерами человеческих душ» .

Это — обязывает!.. Инженер — душеведец, инженер— строитель, проектировщик и созидатель новых лю дей... Сколько обязанностей, одна другой ответственней!.. Он же и рупор труд ового класса, плоть от плоти и кровь от крови его — вот видите, кто он такой, литератор в нашей стране!

Он осмотрел нас, разместившихся вокруг него в комнате, с обрался что-то сказать и вдруг тяжко закашлялся .

Как мы ненавидели этот кашель, прерывавший его речь! Нам он казался злым врагом, изнутри глодавшим его здоровье .

— Литературное дело, — продолжал Горький,— требует от человека всех его сил, оно — удел упорных! Оно зовет на подвиг .

Кого прельщают слава и легкий хлеб, кто собирается угождать читателю, а не убеждать силою доводов и образов, тот вступает на дорогу поденщика, тот никогда не будет лите ратором .

Короткая пауза, затяжка папиросы, и снова мы слышим:

— Да! Чтобы сказать малое, надо знать многое. Посему — вечно учитесь и неутомимо ищите! Беспо щадно черкайте, переделывайте. Пишите много, пе чатайте только отделанное... О, это не так легко! Но... Еще в библии сказ ано, — Горький усмехнулся:— «Толците и отверзите. Ищите и обрящете» .

Снова пауза — и новый совет, новые мысли:

— Есть у меня сокровенная мечта-максимум: хочется, чтоб в лице писателя сливались воедино ху дожник и ученый. Трудно достигнуть сего? Конечно! И есть правило-минимум, рубеж, которого не прейдеши: любой пиш ущий должен быть если не академиком, то хорошо осведомленным в вопросе, о кото ром взялся судить... Чтобы не оказаться в положе нии сапожника, которому сказали: «Суди не выше сапога!»

Горький замолчал. Выражение его лица говорило, что он считает вопрос исчерпанным.

Сахаров задал новый вопрос:

— Скажите об очерке как о жанре. Говорят, что это низший вид литературы, вроде заготовок для ро манов, повестей. Верно ли это?

Горький вздернул плечами, оживился .

— Повторю лишь то, о чем говорил: неверно сие! Худож ественный очерк — полноправный вид литературы. Он создается, живет и воздействует на чита теля так же, как и прочие жанры литературы. Конечно, очерк имеет свои особенности. Он, если можно так выразиться, оружие скорострельное, близкого боя, в отличие, скажем, от романа — орудия дальнего боя. Очерк так же, как рассказ и повесть, дол жен быть художественным. Голое описательство, не согретое авторской мыслью, лишенное живых фигур, очерком не назовешь. Это будет, возможно, содер жательная и весьма нужная корреспонденция, статья, но не больше... Художественный очерк требует, чтобы материал был взят не столько вширь, сколько вглубь, чтобы автор не столько описывал, сколько осмысливал. Думать, думать надо, размышлять — и чем больше, тем лучше!

Горький все более оживлялся. Он не раз уже защищал очерк от нападок, но сейчас он вдруг остановился, словно вспомнил что-то весьма существенное.

Он потер ладонью лоб, отодвинул немного вправо настольную лампу с зеленым абаж уром и продолжал:

Очеркисты, как и представители других лите ратурных жанров, должны показывать жизнь в ее характерных проявлениях. Но у очеркистов есть преимущество: они могут подметить и нарисовать характеры своих героев-современников раньше рома ниста или драматурга. Очеркисты должны об этом помнить и неустанно и скать вокруг себя живую натуру .

Но документальный очерк сужает выбор на туры и возможности типизации! Бери то, что дает конкретный факт! — произнес Разин .

Горький вскинул голову .

— Не согласен! — отрезал он. — Наша жизнь дает яркую и притом типическую натуру в изобилии .

Разве наши ударники, ученые, энтузиасты-руководители — редкие экземпляры?! Разве они не предста вители массового героизма и не типичны для наших дней?

Разин молчал, молчали и мы, а Горький продол жал:

Вокруг нас действуют геркулесы, но не мифические, а живые! Сии богатыри, — в голосе Горького зазвучали торжественные ноты, — расчищают авгиевы конюшни прошлого и рубят под корень дубы, на которых гнездятся соловьи -разбойники, сии мастера грабежа и накопительства. Именно они, наши удар ники, прокладывают дорогу в будущее: сегодня — к социализму, завтра — в коммунизм!

Так ведь?

Безусловно, так! — первым отозвался Сахаров и снова пристукнул карандашом по блокноту .

Безусловно, так! — повторил Горький, подра жая тону Сахарова. — Литератор должен идти в одном строю с передовиками производства, культуры, опережать их! Но, — Горький поднял палец, — для этого в душе пишущего должен гореть огонь вечного поиска и убежденности в том, что победит труд. И повторяю: п ишущий должен уметь видеть, отбирать, соразмерять и рисовать — быть художником! Посему, — Горький опять предупреждающе поднял палец, — взявшись за гуж, не говори, что не дюж!

Горький смотрел на Сахарова, словно ожидал от вета, но тот сам был весь ожидание .

— Стало быть, — обратился Горький ко всем,— вот вам рецепт на все случаи: берите жизнь во всем ее многообразии, в ыискивайте все достойное внима ния, и у вас напишется! И вы создадите характеры, живые, современные вам. А это и д орого! Чем ярче покажете героев в их делах, связях с людьми, тем т ипичнее они будут. Лучше запомнятся, глубже зара зят, увлекут читателя своим порывом. Помните: наше время — эпоха больших дел. Она, повторяю, полна ярких фигур, которые определяют ее лицо. Нам, пишущей братии, надо видеть все: и лес, и деревья, и море, и переливы его красок, — да, судари мои, не упуская при этом из виду и коварных волн!

— Словом, не легка ты, шапка очеркиста! — с шутливым вздохом вставил Бобрышев .

Горький быстро подхватил:

— Да, не легка! А уголь выдавать «на гора» легко? А сталь плавить легко? Легко только ехать на чужой спине да стричь к упоны. Но за эту легкость — сами знаете — приходится дорого платить!.. Стезя литератора — многотрудная стезя! Посему: совет мой — не спешите зарабатывать хлеб свой только пе ром! Хлеб от пера — трудный хлеб! Посему: не забывайте первородную свою специальность, «совершенст вуйте ее! Лучше узнаете жизнь и меньше будете нервничать, а сие важно!

Он заговорил о роли очерка в «Наших достиже ниях», о том, что «достиженческий» очерк должен вскрывать общественное значение новых явлений жизни, показывать их в столкновении со старым, содействуя победе нового .

— Пишущий обязан старое попридержать, новое подде ржать! — внушал он, живописуя жестом руки, как надо поступать при встрече со старым и новым .

Он советовал нам учиться искусству очерка у Тур генева, у Глеба и Николая Успенских, у Решетникова и Слепцова .

— «Записки охотника», — говорил он, — очерковая книга, но она сыграла большую роль в истории нашей литературы, не меньшую, чем иные романы .

Горький находил, что произошло это по многим причинам, но одна из них та, что «Записки охотника»— книга подлинно художественных очерков, в каждом из которых даны живые фигуры, типы крепостной эпохи. Он советовал читать и перечитывать «Власть земли», «Нравы Растеряевой улицы», «Подлиповцев», очерки М опассана, Генриха Гейне .

— Они учат! Кто-то спросил:

А у кого из пишущих сегодня можно по учиться?

Сегодня?.. Есть у нас отличные очеркисты, хотя они далеко не сказали последнего слова. Молоды, растут!

Назовите все же... Кто?

Показал себя боевым очеркистом — с очень своеобразной манерой — Михаил Кольцов. Отлично писала Лариса Рейснер .

Сильное перо у Николая Тихонова, оригинальны Петр Павленко, Лев Никулин, Евгений Габрилович. Хорошо работают Зиновий Чаган, Алексей Колосов, Лев Славин... Умеют пи сать и наши авторы — Иван Катаев, Николай Атаров, Виталий Василевский.. .

Неплохо себя показывают Кузьма Горбунов, Николай Вигилянский, Николай Стальский... Как видите, не оскудела силами очеркистская колонна... Есть у кого поучиться!

Горький остановился на очерке Василевского «Бригада пар ткома» («Наши достижения», 1932, № 3). В нем было показано, как партком ленинград ского завода «Большевик» мобилизовал коммунистов и, несмотря на серьезную аварию на заводе, выпол нил в срок заказ Магнитостроя по отливке большого корпуса для доме нной печи. На внутрижурнальном конкурсе он был признан одним из лучших в 1932 году. Его отметил сам Горький — председатель жюри конкурса .

Он лучший не только потому, — говорил наш редактор, — что сделан живо, интересно. Он лучший потому, что показывает массовый героизм простых людей, героизм, который пробивает дорогу в наше завтра. А какой вид литературы способен это сд елать быстрее, чем очерк?!

Вот видите, — сокрушенно выдохнул Саха ров,— а некоторые пишут, что очерк отмирает, ему нет места в литературном ряду!

Горький пожал плечами:

— Это их частное дело! Подобные люди сеют путаницу.. .

Жаль, что в этой работе им помогает печатный станок .

Напоминание о полемике, которая шла в то время вокруг очерка, еще более оживило Горького.

Он за говорил снова:

— Очерк требует острого глаза, горячего сердца и боевого характера. Требует умения быстро наносить и отражать удары — как в рукопашной схватке!

Сейчас это называется оперативностью. Настоящий очеркист умеет уловить, то, что только нарождается, поставить и отстоять вопрос, выдвигаемый жизнью, ответить на злобу дня. Как видите, это особое умение... Какой жанр художественной литературы, кроме очерка, может справиться с этой задачей?! Нет такого жа нра! И художественный очерк будет жить... — Горький запнулся на мгновение, прищелкнул пальцами и закончил: — доколе будет жить хоть один читатель. Разговор об отмирании очерка — несерьезный лепет .

Он погладил прокуренные усы и посмотрел на Сахарова .

Сахаров прочел очередной вопрос:

— «Имеет ли право очеркист допускать вымысел и преув еличение? Можно ли строить очерк сюжетно?»

Сахаров объяснил: он ставит этот вопрос потому, что с ейчас работает над повестью о рабочем-большевике Емельяне Маленкове, погибшем в бою с чехословаками в 1918 году .

— Вижу, вымысел неизбежен! Но хорошо ли это? — спрашивал Сахаров .

Горький слушал, чуть подняв голову, он был весь внимание .

Мускулы щек еле уловимо подергивались, глаза ушли под нахмуренный лоб. Вопрос ему явно понравился .

— Думаю, — сказал он, оторвавшись от спинки кресла, — что ответ будет повторением сказанного. Но ответим по порядку.. .

Очеркист, как любой художник, имеет право на вымысел, на преувеличение, ибо подлинное искусство невозможно без вымысла и преувеличения. Правда, слова эти не вполне отве чают тому, что я имею в виду. Более точным было бы сказать о праве на домысел .

Вы не создадите типичный образ, не покажете его в конкретных обстоятельствах, если не отберете характерные черты у мно гих людей и явлений и не отольете их в новую форму... Художестве нный образ должен быть ярко освещен, черты его укрупнены. Чел овек советской эпохи — удивительный и необыкновенный строитель нового мира — достоин этого укрупнения! Тогда образ врежется в сознание, запомнится. Очеркист обязан работать по зак онам искусства, а оно, повторяю, немыслимо без отбора, без домысла и преувеличения.. .

Соболев, уловив паузу, сокрушенно произнес:

— Ты выдумаешь, домыслишь о живом человеке, а он, — Соболев положил руку на плечо соседа — начальника цеха Ольшевского, об отличной работе которого писали «Наши достиж ения», — вот он сидит, Ольшевский, — скажет: «Что же ты сочиняешь? Хоть и красиво, но это же неправда!» Как тут быть?

Все рассмеялись.

Горький тоже посмотрел на Ольшевского, человека средних лет, высокого, плечистого, и тоже улыбнулся, но тут же ответил:

— А вы домыслите так, чтобы герой сказал: «Друг пис атель, ты меня так нарисовал, что я сам себе яснее стал!» Ведь речь идет не о превращении старика в молодого и не о том, чтобы че рное выдать за белое. Очерк не должен искажать фактов. Он должен — повторяю! — из реально данного выделить его особый, сокр овенно-социальный смысл и выразить его в художественных образах. Вот это и есть художественный показ жизни в литературе! Вот о каком преувеличении и домысле идет речь! Сочинительство, выдумка «занимательных» историй приводит к опошлению, к из вращению действительности и вызывает законные протесты .

Ольшевский громко вздохнул, мотнул головой, за пустил пальцы в седеющий затылок .

Вы качаете головой! — обратился Горький к не му. — Неясно говорю?

Нет, ясно! Но добиться этого нелегко!

Не только нелегко, но даже очень трудно, — подтвердил Горький, — но возможно и должно! Сами знаете: нет таких креп остей, которых бы не взяли больш евики. Так ведь?!

Иную крепость легче взять, чем добрый очерк написать! — проворчал кто-то, вызвав веселое оживление .

Горький заговорил о сюжете в очерке, о том, как «сделать его интересным» .

— Если владеете словом и материалом, твердо знаете, что хотите сказать, поверьте мне, вы напишете содержательно и инт ересно. Конечно, вы не избежите «мук слова», но, зная материал и цель, всегда соткете добротную словесную ткань .

Он закашлялся, снова закурил и продолжал:

— Сравнивайте ранее виденное и узнанное с тем, о чем пишете, ибо вещи познаются в сравнении. Что еще посоветовать?

Найдите конфликт, волнующий ва ших героев. Разве это невозможно?.. Не думаю, ведь жизнь полна конфликтов! Поставьте конфликт в центре содержания, и вы обретете костяк очерка, его сю жет!

Сюжет — это связь событий и героев, их взаимо отношения! Сюжет необходим не только в прозе, но и в стихах! Да, и в стихах!

Горький смолк. Мы слушали простые и ясные советы мастера слова и думали, как их применить «на практике». Никто не шев елился, ожидая, что еще скажет наш руководитель, так охотно ведущий беседу. Дымилась папироса, и звучал его бас, убеждающий, но не диктующий и даже не поучающий .

— Да, и в стихах. А то появилось целое течение «бесс южетников»—вредное течение! Недавно за рубе жом вышла книга своеобразного идеолога бесссюжетной литературы — «Улисс»

Джемса Джойса. Книги «Сорок вторая параллель» и «1919» Джона Дос Пассоса построены так же хаотично, как «Улисс». Подобные авторы, в сущности, идут по пути Марселя Пруста — несусветного путаника. Кое-кто уже поднимает их на щит как новаторов! Но ведь это же не народное искусство — ясное, организующее! Это нечто конвульсивное. Все эти последователи Дос Пассоса — люди с мозгами набекрень, не знающие жизни, не видящие цели. Для них порвалась связь времен и все превратилось в хаос и бессмыслицу. Они — трубадуры гибнущей буржуазии, а не прокладыватели новых дорог в искусстве .

Горький говорил о Прусте, Джойсе и Пассосе как о злокачественной язве на теле старого мира .

Вдруг он взмахнул рукой:

— Бог с ними, с этими «новаторами». Людям яс ной цели и точного знания у них учиться нечему!

Сахаров встал, готовый задать новый вопрос. На него нак инулись с упреками:

Хватит... Пора и честь знать!

Что, вы устали? — обратился Горький к собе седникам. — Если нет, продолжим, продолжим, пусть вопрошает!

Сахаров, не заглядывая в записи, произнес:

— Много спорят о форме и содержании. Какова их взаи мная связь? Чего хотят формалисты, что это за писатели?

Горький встал из-за стола, сделал несколько шагов вдол ь стены, заставленной книжными полками. Ему хотелось немного размяться, он вздернул плечами, поправил плед. И снова опустился в кресло, зябко потер ладонь о ладонь .

— Э, друзья! Об этом вы, пожалуй, лучше узнаете, заглянув в книги... Да, велись и ведутся споры о форме и содержании, ибо важно не только что сказать, но и то, как сказать... Лично я убежден, что форму произведения предопределяет материал, его особенности, а отливает форму мастер, на основе ма териала и своего опыта. Нет формы в отрыве от со держания и нет содержания, не воплощенного в соот ветствующую форму. Но есть формалисты-трюкачи, готовые утверждать, что содержание подчинено форме. Они рекомендуют ос обые приемы — «остранения», то есть искусственного торможения действия... Ради это го они готовы уродовать реальные жизненные связи, лишь бы добиться острос южетной формы... Для ис кусства идейного, связанного с действ ительностью, это — лишнее, вредное. «Заумники», «ничевоки», «акмеисты», «имажинисты» и иже с ними суть пред ставители юродствующей братии .

Он остановился на несколько секунд. Слышалось только шуршание бумаги и скрип самописок. Гово рилось о важном и не столь простом, но очень ясно и просто. Он понимал отлично, что здесь лучше повториться, чем, поспешив, смять, затемнить смысл .

Когда человеку нечего сказать, — я прошу запомнить это, — он пытается рассуждениями о форме, о всяких «остранениях» и «торможениях» прикрыть свою пустоту, наготу. Поиски новых форм в искусстве не вредны, но они не должны уводить в сторону от основной идеи: все формы хороши, кроме тех, ко торые не доносят содержание до читателя! Ступен чатый стих, ораторская окраска его пусть живут, если они доходчивы. Но я не хотел бы сдавать в архив ямба и хорея, дактиля и анапеста, ни амфибрахия, ни трад иционных форм рассказа, повести, романа, драмы. Они очень жи зненны, гибки. Пользуясь ими, можно сказать и емко и громко .

А как же тогда с новаторством? — спросил Разин. — Ему что же, закрыта дорога?

Нет, не закрыта! Подлинным новатором в ис кусстве может быть лиш ь тот, кто сумеет ярко, убеди тельно, по-своему, по-новому, показать вечно меняющу юся жизнь, ее подъем на высшую ступень. Повторять новаторов нельзя — это будет уже не новаторством, а эпигонством. Бойтесь сего и ищите своих путей .

Запомните: всегда стремитесь показать свое видение жизни, свое понимание того, что изображаете. Но помните: все подлинно вес омое — великое и совершенное — просто и понятно. Манерничанье, стремление к красивости, выкрутасы стиля, литературничанье — вредны! Содержание должно отражать основные противоречия жизни во всей ее сложности, в острых столкновениях противобо рствующих сил. Это всегда было и будет подлинной основой долго живущих литературных произведений любого жанра... И посему не следует думать, что есть некие особенные одежды, сиречь формы, выступая в которых содержание себя пок ажет с какой-то особой стороны. Повторяю еще и еще: овладейте содержанием, и оно пр одиктует форму, подобно весен нему потоку, пробивающему себе русло. Содержание и форма литературного произведения суть дв уедины и неразрывны! Они срастаются между собой, подо бно тому как срастается кожный покров с мясом и костя ми. Народ, для которого мы пишем, нуждается в про стой здоровой пище и питье .

Гастрономический изыск ему чужд и не нужен!

Кто-то, кажется — Разин, выпалил:

— Народ и водку любит! Горький гмыкнул и тут же отв етил:

— Водку любят алкоголики и кандидаты в оные! Литерат ура должна развивать вкусы и поднимать их, оздоровлять, а не развращать!

Разин, видимо не согласный с трактовкой Горь кого, сам участник дискуссий о форме, полувозразил:

Но ведь в мехи старые не вливают вино но вое!. .

А вы подумали, почему? — прогудел Горький.— Лишь потому, что новому вину надо долго вы стаивать до крепости, а мехи старые, то есть ветхие,— подчеркнул Горький, — прохудились и могут выпустить вино!

На короткое мгновение он задумался и вдруг на чал читать лермонтовское «Смерть Поэта». После первых строчек перешел к Пушкину. Он читал раздельно небольшие отрывки по нескольку строф из стихотворения «Клеветникам России», из «Вольности», «Деревни», «Для берегов отчизны дальной...». По том перешел к Некрасову — прочел начало «Русских женщин», «Н. Г. Черныше вский». Мы слушали, не разумея, для чего это делает ся.

Но вот он прекратил чтение стихов, посмотрел на нас псе с той же полуулыбкой и произнес:

— Не правда ли, слова — простые, обыкновенные— поют и звенят?! И будут звучать вечно! А на писаны-то эти строки старинными — но не устаревшими!— размерами — ямбом и хореем!

Убежден: родятся поэты и, пользуясь этими же размерами, дадут произведения высокого пушкинско-шекспировского накала! И (будут они, простые по форме, полны ве ликого огня наших дней .

Признаки сего уже чувствуются... Но эти поэты не пойдут по дороге суемудрых формалистов. Они, сии - престидижитаторы,— то есть ловкачи, показывающие на пальцах фокусы, — уже вывели себя за грань литературы. Пишущие только «для избранных» и «знат оков» всегда напоминали мне повара, накормившего своего барина не то старой рукавицей, не то куском полупротухшего мяса, сдо брив их соусами и маринадами. Конечно, о вкусах не спорят, но вкусы бывают разные — здоровые и извращенные. Вкусы прес ытившихся снобов — не вкусы народа! Кроме того, повторяю, вкусы надо развивать, поднимать, облагораживать!

Не всегда можно было видеть Горького в таком оживлении, так охотно и расположенно беседующим с сотрудниками и рабоч ими, пишущими в журнал, тем более что происходило это в часы, когда он был и занят и не очень здоров .

Никто из штатных работников не задавал вопро сов, не подбрасывал топлива в огонь. Горьковские суждения, как всегда, были дороги для нас, но не мы их вызывали. Героями вечера были эле ктрозаводцы и их запевалы — Сахаров и Соболев. Горький как-то слился с ними, и, чувствуя, что их интересует многое из того, о чем немало было писано и говорено, он повторял сказанное, по-видимому считая, что от повторения истина лучше усваивается .

Горький продолжал внушать:

— Будьте верны себе: находите свой стиль. Пом ните: стиль — это человек. Черпайте из народно-речевого океана, запускайте руку в алмазные россыпи фольклора. Учась у мастеров, избегайте подражать им! Пусть их находки будут для вас лишь возбуди телями, толкающими к собственным вашим наход кам. Всех выслушивайте — и меня в том числе,— но принимайте, все проверив на зубок. И шагайте только своей дорогой, помня о словах Альфреда де Мюссе, когда-то сказавшего: «Мой стакан мал, но я пью из своего стакана». В искусстве подобная мо раль— похвальна и спасительна. Она сохраняет лицо, дает силу и право на долгую жизнь .

Небольшая пауза, и снова разговор о форме:

— Найти форму, соответствующую содержанию, значит найти нужные слова и так их расставить, чтобы содержание не вступило в конфликт с замыслом .

Как же избежать этого конфликта? — почти выкрикнул Соболев .

Как избежать? Надо обладать чутьем худож ника, чувством меры, без коего нет писателя. Надо соразмерять части произвед ения, чтобы оно, как лю бое творение искусства, давало ощущение гармонического целого... Но самое главное — надо умело пользоваться словами, кои есть строительный мате риал для литератора .

Вот вам пример. Вы хотите позвать людей на бой, «на бой кров авый, святой и правый», хотите им крикнуть: «Марш, марш вперед, рабочий народ!» А слова для этого воз ьмете без отбора— тягучие, унылые... И вы увид ите — они не на бой позовут, а лишь нагонят панику. Хорошо найденная словесная форма — крылья, помогающие произведению далеко лететь и сильно впечатлять. Фор ма, вступающая в конфликт с содержанием, убивает его, как объятия «железной девы» — была такая адская игрушка у палачей святой инквизиции .

На дворе стояла густая осенняя ночь. По стеклам текли п отоки дождя. Мы находили, что давно при шло время расстаться с Горьким. Внешне он был оживлен, смеялся, шутил. На лицо легли свежие краски. Разин послал Сахарову записку с предложе нием прекратить вопросы, «закруглиться» .

Но Сахаров и Соболев «закусили удила». К столу подошел

Крючков и что-то сказал Горькому. Мы услышали:

— Ничего! Если есть вопросы, пусть задают! Сахаров тут же вставил:

— Есть два-три последних. Вот интересно, как лучше с обирать и накапливать материал? У кого учиться письму? И еще:

что это за явление жизни — талант? С ним рождаются или его приобретают? Можно ли его развивать?

Горький протянул руку, Сахаров передал во просник .

— Работник должен любить свой труд,— начал Горький,— писатель в особенности. Он должен раз вивать наблюдательность .

Тренироват ь память. Ве дите записные книжки, дневники, упра жняйтесь вседневно в зарисовках. Это будет ваша мастерская и кладовая... Следуйте совету Эмерсона: «Золотник записанного на месте стоит пуда припоминаний!» На память не п олагайтесь: сей конь, даже очень креп кий, подводит!. .

Горький заглянул в записочку Сахарова .

— У кого учиться?.. Учитесь у жизни, учитесь на работе и, конечно, у мастеров словесного искус ства. У Пушкина, Толстого, Чехова. Читайте Белинского, Добролюбова, Чернышевского. Все они — подлинные воспитатели, вечные учителя литераторов. У французов учитесь мастерству формы, умению строить сюжет с тугой завязкой, острой развязкой конфликтов. А гла вное — учитесь у них быть требовательным к себе, учитесь трудолюбию. Один из них сказал: «Ласкай фразу, пока она не засмеется!» Ска зано по-французски, и сказано крепко. Добивайтесь, чтобы написанное отвечало поставленной цели: когда надо — пело и смеялось, когда надо — звучало как набат. Советские литераторы не имеют права работать хуже своих предшественников. Должны и могут работать лучше! Посему надо знать достигнутое «стариками», чтобы усвоить приемы и понести их заветы, как эстафету мастерства, вперед! Ибо советский литератор — наследник самых лучших, благородных традиций литературы д ооктябрьского периода нашей и мировой истории!.. Подлинные писатели постоянно вмешивались в жизнь, много читали, записывали. При успехе — не задирайте нос, при неудаче — не вешайте голову. Последуйте этим советам — жалеть не будете! Порукой — мой опыт! — Горький опять улыбался.— Пожалуй, больше не могу ничего добавить!

Сахаров нерешительно напомнил:

— Хотелось узнать о таланте! Мы просили там,— он указал на записку .

Горький поднял вопросник Сахарова, прочел, по ложил перед собой .

— Прошу извинить — упустил... Во врожденную талантл ивость плохо верю. Я тут — еретик! Говорят — оратором, ученым можно сделаться, поэтом надо родиться. Н о говорят и другое:

дал бог талант, но не дал бог разума! Талантом — дарованием — обычно называют известное предрасположение, склонность к тому или иному,роду деятельности. Но если эту склонность не разв ивать, она заглохнет и пропадет. Пушкин рос в обстан овке, где материальный достаток позволял таланту расти, где стихами был пропитан воздух. Не «будь этого, мы не имели бы Пушкина. Паг анини, сей виртуоз музыкального искусства, жил в семье, где с (колыбели скрипка звучала в ушах ребенка, где она была корми лицей. О Толстом и других талантах и говорить нечего. Они выра стали в «благоприятной среде. Кто сомневается, что в народе п огибли не один Пушкин, Паганини и Толстой? Судьба Кольцова, Слепушкина, Полежае ва— разве не доказательство эт ого? Чтобы предрасположение к литературному труду расцвело, нужна среда, соответствующие возможности и огромный труд. Вы знаете, что Пушкин, Паганини и прочие работали неустанно... Словно кнут надсмотрщика висел над ними! Вот знатоки пушкинских текстов утверждают, что иные строфы он переделывал по десять, двенадцать раз. А Паганини с детских лет не выпускал смычка из рук .

Даже в дороге тренировал слух и пальцы!. .

Горький на мгновение остановился, чуть сузил глаза, зад умался .

— Талант... Наитие! — повторял он с иронией в голосе. — Утверждают, что недавно умерший Эди сон, улучшая свечу Яблочкова, вот эту самую, — Горький указал глазами на люстру под потолком,— искал по всему свету материал для нитей накаливания .

И нашел, произведя для этого свыше десяти тысяч опы тов! Вот оно, вдохновение! И писатели ничем не от личны от изобретателей... Примеряйте, проверяйте, взвешивайте каждое «слово, фразу, и — вы найдете нужный словесный сплав. Ищите и обрящете!.. Да!



Pages:   || 2 |


Похожие работы:

«ОБЩЕСТВО "ЗНАНИЕ" САНКТ-ПЕТЕРБУРГА И ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ИНСТИТУТ ВНЕШНЕЭКОНОМИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ, ЭКОНОМИКИ И ПРАВА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ АКАДЕМИИ ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК 1943 — ГОД ВЕЛИКИХ ПОБЕД МАТЕРИАЛЫ МЕЖ...»

«Рассел Хоуп РОББИНС ЭНЦИКЛОПЕДИЯ КОЛДОВСТВА И ДЕМОНОЛОГИИ М.: ООО "Астрель": МИФ: ООО " ACT", 2001. — 560 с. Пер. с англ. Т.М.Колядич, Ф.С.Капицы . АНОНС Энциклопедия колдовства и демонологии Рассела Хоупа Роббинса — единс...»

«72 ИЗ ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ И ПИСЬМЕННОСТИ "Житие Богородицы": происхождение и языковые особенности славянских переводов ©Д В. СОСНИЦКАЯ Житие Богородицы переводное византийское произведение, составленное Епифанием, мо...»

«Рабочая программа по курсу ЛИТЕРАТУРА (11 класс) ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Данная рабочая программа для уч-ся 11 класса разработана на основе примерной программы по литературе для общеобразовательных учреждений под редакцией Т.Ф.Курдюмовой (10-11классы) (базовый уровень) (авторы: Т.Ф.Курдюмова,...»

«Покровская епархия Отдел религиозного образования и катехизации Рабочая программа учебного предмета "Священная библейская история. Новый Завет" г. Покровск (Энгельс) 2018г.Пояснительная записка Предметные результаты изучения "Нового Завета": • знание основных событий библейской истории Нового Завета, Рабочая программа...»

«Г. П. ФЕДОТОВ Три,столицы Старая тяжба между Москвой и Петербургом становится вновь одной из самых острых проблем русской истории. Революция — столь богатая парадоксами — разрубила ее по славянофильски. Впрочем, сама проблема со времени Хомякова и Белинского ус пела изменить свой смысл. Речь идет уже не о самобытности в Европе, а о...»

«К вопросу о способе рефлексивного осмысления объекта исследования О.Б. Соловьев НОВОСИБИРСК Вводя в социологию знания представление о поле как "форме жизни", которой соответствует своя языковая игра, французский философ и социолог П. Бурдье стремился избежать исторического релятивизма, связанного с тем, что...»

«Незавершённый роман. Владимир Владимирович Набоков nabokovvladimir.ru Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке http://nabokovvladimir.ru/ Приятного чтения! Незавершённый роман. Владимир Владимирович Набоков Заметки к роману "НЕЗАВЕРШЕННЫЙ РОМАН" U...»

«On the Asceticism Об аскезе юродивых of Holy Fools (from (из истории the History of агиографической Hagiographic Topoi) топики) Tatiana R. Rudi Татьяна Робертовна Руди Institute of Russian Literature Институт русской литературы (Pushkin House) of the Russian (Пушкинский Дом) РАН (С.-Петербург) Academy of Sciences (St. Petersburg) Рз е юме В с...»

«Полные правила проведения рекламной акции "Удачная заправка"1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ:1.1. Настоящие правила проведения рекламной акции (далее – Правила) содержат информацию об Организаторе акции, о правилах ее проведения, количестве призов, сро...»

«"Новая и новейшая история".-2011.-№3.-С.122-129. РОССИЯ И США В XX веке Калмыков Николай Петрович кандидат исторических наук, шеф-редактор (гуманитарные и социальные науки) издательства Большая Российская Энциклопедия. Тема отношений между Россией и США всегда одна из самых обсуждаемых в наше...»

«АВИНЬОН Авиньон (фр. Avignon [avi], окс. Avinhon, лат. Aven(n)io) — главный город департамента Воклюз в Провансе на левом берегу Роны (Рона во французском варианте мужского рода. В отличие от Сены, Луары и Гаронны) Это один из...»

«1 Пояснительная записка Решение физических задач — один из основных методов обучения физике. В процессе решения задач сообщаются знания о конкретных объектах и явлениях, создаются и решаются проблемные ситуации, приводятся сведения из истории физики и техники, формируются та...»

«Тимашков А.Ю. Миф о Тангейзере в интерпретации искусства модерна: повесть Обри Бердслея Под Холмом, или История Венеры и Тангейзера // Балтийский семинар: международный научный альманах. Вып.1. СПб., 2004. С. 218 224.Миф о Тангейзере в интерпретации искусства модерна: повесть Обри Бердслея Под Холмом,...»

«30 ноября 2012 года Выпуск №48 (154) Еженедельная приходская стенгазета Введение Богородицы во храм Епископ Василий (Родзянко) Праздник Введения! Введение – особый во храм в трехлетнем возрасте – это имело день для России. Введенский монастырь, совершенно особое значение – для того, Оптинские старцы вошли в истор...»

«1. Цели освоения дисциплины Данная дисциплина формирует у студентов представления о роли, месте, возможностях, преимуществах и ограничениях фармакогеномики, фармакогенетики и персонализированной медицины в исследованиях и практике здравоохранения, а также умения правильно анализировать...»

«f ^^m^m ШЩ-Щ i p т v/e СОДЕРЖАНИЕ ОБРАЩЕНИЕ 1 СТРАТЕГИЯ, ИЗБРАННАЯ 2 ОРГАНИЗАЦИОННАЯ СТРУКТУРА 4 ИЗ ИСТОРИИ ВУЙЭ 5 КРУПНЫЕ ПРОЕКТЫ, РАЗРАБАТЫВАЕМЫЕ АКЦИОНЕРНЫМ ОБЩЕСТВОМ 6 РЕКОНСТРУКЦИЯ И МОДЕРНИЗАЦИЯ ЯДЕРНОЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО ОБО...»

«Обязательный экземпляр документов Архангельской области. Новые поступления июнь 2017 года СЕЛЬСКОЕ И ЛЕСНОЕ ХОЗЯЙСТВО ЗДРАВООХРАНЕНИЕ. МЕДИЦИНСКИЕ НАУКИ. ИСТОРИЧЕСКИЕ НАУКИ ЭКОНОМИКА ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАУКИ. ЮРИДИЧЕСКИЕ НАУКИ. ГОСУДАРСТВО И ПРАВО. 3 Сборники законодательных актов региональных органов власти и...»

«Головченко Екатерина Ивановна ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ СРЕДСТВ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ ВОРОНЕЖСКОЙ ОБЛАСТИ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ Специальность 07.00.02 Отечественная история Автореферат диссертации на соискание ученой сте...»

«Учредитель: Институт славяноведения РАН Журнал зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор) Свидетельство о регистрации средства массовой информации ПИ № ФС77-61134 от 30 марта 2015 г.Р е...»

«Конспект лекций по дисциплине "Культура управления и служебная этика" Тема 1. Этика как наука. История этических учений Этика наука о морали, ее сущности, законах ее исторического развития и роли в общественной жизни. Этика с...»









 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.