WWW.WIKI.PDFM.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Собрание ресурсов
 


«ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ОППОРТУНИЗМА Монография КНОРУС • МОСКВА • 2017 УДК 323.2/.28 ББК 66.041.32 Ч-30 Рецензенты: О.В. Горбачев, д-р ист. наук, проф., ...»

В.В. Чащин

ОЧЕРКИ

ТЕОРИИ И ИСТОРИИ

ЭКОНОМИЧЕСКОГО

ОППОРТУНИЗМА

Монография

КНОРУС • МОСКВА • 2017

УДК 323.2/.28

ББК 66.041.32

Ч-30

Рецензенты:

О.В. Горбачев, д-р ист. наук, проф.,

А.В. Болотин, канд экон. наук, доц .

Чащин, Владимир Владимирович .

Очерки теории и истории экономического оппортунизма : монография / Ч-30 В.В. Чащин. — Москва : КНОРУС, 2017. — 320 с .

ISBN 978-5-406-03209-1 Монография посвящена актуализации проблемы оппортунистического поведения в экономике. В трех очерках теории и истории экономического оппортунизма проводится обзор и оценка существующих в экономической науке теоретических подходов к экспликации оппортунизма, предлагаются альтернативные способы постановки проблемы оппортунистической деятельности, переосмысления экономического оппортунизма, в том числе с учетом исторического контекста .

Исследование представляет интерес для специалистов в области гуманитарных, социально-философских наук .

УДК 323.2/.28 ББК 66.041.32 Чащин Владимир Владимирович ОЧЕРКИ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ

ЭКОНОМИЧЕСКОГО ОППОРТУНИЗМА

Изд. № 14481. Формат 6090/16 .

Гарнитура «PetersburgC». Печать офсетная .

Усл. печ. л. 20,0. Уч.-изд. л. 18,9. Тираж 187 экз. Заказ № 3526 .

ООО «Издательство «КноРус» .

117218, г. Москва, ул. Кедрова, д. 14, корп. 2 .

Тел.: 8-495-741-46-28 .

E-mail: office@knorus.ru http://www.knorus.ru Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного оригинал-макета в филиале «Чеховский Печатный Двор»

ОАО «Первая Образцовая типография» .

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1 .

© Чащин В.В., 2017 © НОЧУ ВПО «Уральский институт фондового рынка», 2017 © ООО «Издательство «КноРус», 2017 ISBN 978-5-406-03209-1 содержание Предисловие

Введение. Проблема экономического оппортунизма

Очерк

–  –  –

Очерк второй сТрукТурнО-эвОлюциОнные аспекТы экОнОмическОгО ОппОрТунизма в различных инсТиТуциОнальных услОвиях Часть 1. Институциональное развитие Античности с точки зрения проблемы экономического оппортунизма

Приложение. Р. Коуз и сервитутное право:

отложенный Ренессанс

Часть 2. Шампанские ярмарки: проблема управления экономическим оппортунизмом в эпоху феодальной раздробленности

Приложение. Оппортунизм в контексте «дилеммы заключенного»

Очерк третий хОзяйсТвеннО-экОнОмические аспекТы «кризиса феОдализма» в англии XIV в .

(«рабочее законодательство» и оппортунизм как системный фактор развития экономики) Часть 1. Проблемы анализа социально-экономической жизни Англии XIV в.: Черная смерть, «рабочее законодательство» и кризис манориального хозяйства..... 205 Часть 2. Возможные модели функционирования манориальных хозяйств после Черной смерти

Часть 3. Оппортунизм как системный фактор развития английской экономики после эпидемии чумы

Приложения. А. Черная смерть vs. Смута

Б. Экономический оппортунизм и «внутрифирменные рынки труда»

В. Проблема экономического оппортунизма с точки зрения темпоральных аспектов трудовых контрактов

Вместо заключения. Проблема универсалий: экономический оппортунизм как транскультурный феномен





Приложение. Выдержки из программы семинара по оптимизации налогообложения

Литература

предисловие Категория «оппортунизм» занимает в современной экономической науке двусмысленное положение и по существу является внутренне противоречивой: с одной стороны, теория оппортунистической деятельности, концептуальные основания которой заложены в трудах Г. Беккера, Г. Таллока, Дж. Акерлофа и О. Уильямсона, наделяет экономический оппортунизм статусом субстанциональной характеристики индивида и представляет в качестве одного из главных факторов, определяющих развитие экономических процессов, с другой стороны — оппортунизм считается аберрацией, нарушением принципов «нормального» хозяйственного взаимодействия, требующим разработки сложных структур и механизмов подавления или устранения эффектов «коварства»

экономических агентов. Методологический диссонанс между почти полным отсутствием исследований сущности оппортунистического поведения и многочисленными методически развитыми и технически изощренными концепциями управления экономическим оппортунизмом дополняет картину .

Представленная ниже работа посвящена актуализации проблемы оппортунистического поведения в экономике. В трех очерках теории и истории экономического оппортунизма проводится обзор и оценка существующих в экономической науке теоретических подходов к экспликации оппортунизма, предлагаются альтернативные способы постановки проблемы оппортунистической деятельности, переосмысления экономического оппортунизма, в том числе с учетом исторического контекста .

Работа рассчитана на подготовленного читателя. В очерках содержатся сведения из области экономической теории, истории, истории экономики, истории права, истории экономической мысли, юриспруденции, антропологии, социологии, философии .

Несколько слов необходимо сказать об особенностях композиции представленных материалов. Очерковая структура текста преследует две цели. Во-первых, такая структура призвана разорвать свойственную традиционным монографическим работам линейность, синтагматичность изложения, часто искусственную. Во-вторых, каждый очерк в определенном смысле можно считать самостоятельным произведением и читать отдельно, хотя полное представление о проблеме экономического оппортунизма с учетом ретроспективного анализа дает, конечно, последовательное знакомство со всеми очерками .

Кроме того, в работе предпринята попытка сконструировать стереоскопический исторический взгляд на проблему оппортунизма, поэтому синхронический анализ явлений предметной области чередуется с отступлениями диахронического характера (несмотря на вездесущую опасность анахронизма). Помимо этого, приложения, данные после каждого очерка и связанные с его тематикой лишь опосредованно, также призваны обеспечивать полифонический характер изложения .

Необходимо отметить и специфику работы автора очерков с источниками и специальной литературой при проведении историко-экономического анализа .

К сожалению, не всегда имелась возможность обратиться непосредственно к fons et origo, как того требуют каноны исторической науки. В этих случаях автор пользовался богатейшим материалом, собранным в трудах признанных авторитетных специалистов, особенно у Ф. Броделя, Р. Лахмана и Е. Косминского. Безусловно, без внимания автора не остались глубоко и оригинально проработанные позиции этих ученых, тем более, что, по счастью, отдельные элементы их концепций были созвучны взглядам автора на те или иные социально-экономические процессы. Понимание Броделем структурных темпоральных особенностей общественной жизни, методичность Лахмана в экспликации множественности сил, взаимодействующих при формировании социальной динамики, и исчерпывающий анализ Косминского феодального характера манориальных отношений перед Черной смертью неизменно являлись для автора своеобразными теоретическими «дорожными картами». Различия в позициях ученых, принадлежавших к столь непохожим друг на друга школам, лишь способствовали максимально всестороннему охвату исследуемых проблем. Хотелось бы подчеркнуть при этом, что, используя результаты исследований вышеперечисленных и других специалистов, автор старался соблюсти чувство меры, избегая механического перенесения интерпретированных фактов в свой текст .

В любом случае автор очерков чрезвычайно признателен мыслителям, плоды работы которых позволили, как он надеется, и ему сказать несколько новых слов о жизни человека и общества .

–  –  –

В современном научном творчестве хорошим тоном считается во введении к той или иной работе апеллировать — иногда к месту, иногда не к месту — к злободневным проблемам, решению которых это научное исследование будет способствовать. Впрочем, в данном случае действительно можно назвать «событие», ставшее первопричиной появления настоящего труда, — речь идет о кризисе идентичности западного общества, представленном, в частности, в форме двух локальных, хотя и масштабных кризисов, занимающих умы современных философов, экономистов, политиков и обывателей: так называемого финансового кризиса и кризиса либерально-демократического миссионерства .

Финансовый кризис в свою очередь ассоциируется с потрясающими воображение случаями экономического оппортунизма: ведущие финансовые структуры США и Евросоюза на протяжении ряда лет фальсифицировали отчетность, скрывая значительные отрицательные эффекты от крупномасштабных сделок с производными финансовыми инструментами. Национальные статистические службы (например, Греции) шли на осознанное искажение макроэкономической информации в целях привлечения правительствами заемного капитала на выгодных условиях. Банками осуществлялись манипуляции с одним из важнейших ориентиров на финансовых рынках — ставкой LIBOR .

Вскрывшиеся факты многие специалисты отнесли на счет политики либерализации финансовой сферы, проводившейся в 1990-е гг .

(одним из апологетов такой политики считается А. Гринспен). Это послужило началом бурной дискуссии о необходимости ужесточения государственного регулирования финансов. И во многих странах уже предприняты соответствующие практические шаги. Немногие при этом говорят, хотя многие, вероятно, понимают, что кризис саморегулирования финансовой инфраструктуры возвращает нас в теоретическом смысле к временам Адама Смита и означает проблематичность саморегулируемости рыночной экономики как таковой .

Кризис либерально-демократического миссионерства выражается во все увеличивающемся количестве «горячих точек», нескончаемых локальных конфликтов, инициаторами и непременными участниками которых являются все те же США и Евросоюз (что, на наш взгляд, свидетельствует об истинности позиции И. Валлерстайна, назвавшего в работе «Конец знакомого мира» претензии США на роль «центра стабильности» после окончания «холодной войны» иллюзорными) .

Великолепный анализ этого процесса провел Ф. Фукуяма в книгах «Америка на распутье» и «Сильное государство» [141; 145]. По мнению выдающегося социолога, одержавшее в начале 1990-х гг. победу неоконсервативное течение американской политической сферы, руководствуясь концепциями превентивного вмешательства, ничтожности национального суверенитета «недемократических» государств и смены режимов посредством смены элит, инициировало непрерывный процесс «расшатывания» правительств, деятельность которых не соответствовала «демократическим ценностям» и несла угрозу западному миру .

Ослабленные режимы впоследствии уничтожались либо в ходе прямой военной интервенции, либо руками набравшей силу оппозиции. Предполагалось, что устранение негодной политической надстройки освободит здоровые силы той или иной нации и даст толчок развитию нормальной демократической государственности, — при полной и всемерной поддержке западной коалиции .

Фукуяма показывает, что этот модернизационный план к настоящему моменту фактически провалился, и Вашингтонский консенсус — странноватое дитя Вестфальской системы и гуманизма эпохи Просвещения — более не может служить надежным ориентиром в управлении глобализацией экономики (признал это и скандально известный Д. Стросс-Кан). Выяснилось, что авторитарные государственно-бюрократические структуры не являются «опухолью», после удаления которой эмансипированный народ победоносно устремляется к светлому либерально-демократическому и рыночному будущему. Выяснилось, кроме того, что неформальные институты, культура и менталитет имеют значение. На ниве социальной инженерии, делает вывод Фукуяма — один из самых верных апологетов западного образа мысли, — союзники не преуспели .

Американскому социологу вторят американские экономисты .

Д. Норт, Дж. Уоллис и Б. Вайнгаст в своих исследованиях (результаты которых представлены, например, в книге «Насилие и социальные порядки» [96] и статье «В тени насилия» [95]) приходят к выводам, аналогичным умозаключениям Фукуямы .

Авторы «Социальных порядков» категорически не согласны с алгоритмом демократизации, заключающемся в силовом приведении того или иного государства к состоянию «tabula rasa» и последующей трансплантации на подготовленную почву западных демократических институтов .

Выдвигая гипотезу о существовании обществ (социальных порядков) двух типов: открытого доступа и ограниченного доступа, ученые приходят к выводу, что авторитарные элиты, ведущие рентообразующую деятельность, играют в обществах открытого доступа важнейшую функцию стабилизации всех социальных процессов. Устранение государственных структур, основу которых составляют такие элиты, неизбежно будет приводить к эскалации насилия в обществе и снижению уровня жизни без надежд на «выздоровление». Иными словами, западные рецепты хороши только для Запада .

Таким образом, и у Фукуямы, и у Норта, Вайнгаста и Уоллиса генеральной является проблема обеспечения перехода от недемократических режимов к демократическим порядкам без насильственного свержения элит и механического насаждения чуждых таким обществам институциональных структур .

Определенных рецептов ученые не предлагают. Неясно даже, возможно ли в принципе существование таких решений. Более того, обладая несомненной ценностью в смысле признания сложности и многообразия социальных укладов, теории западных обществоведов тем не менее содержат немало дискуссионных, а подчас и явно тенденциозных, идеологических положений .

Указанные обстоятельства, таким образом, являются веским поводом вновь обратиться к некоторым проблемам экономико-теоретического плана, дискутируемым на протяжении последних полутора веков .

В качестве одной из таких важнейших теоретических проблем можно назвать проблему концептуальной обоснованности рыночной экономики, или, если можно так выразиться, проблему, связанную с антиномиями концепции рыночной экономики, рынка как способа организации экономических трансакций — данные антиномии в имплицитном виде можно найти еще в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» А. Смита [125] .

Таких антиномий хотелось бы в нашем случае выделить четыре .

первая антиномия связана с одновременным постулированием саморегулирования как сущностной характеристики рыночной экономики и признанием необходимости внешнего регулирования рыночных процессов, например, со стороны государства (впрочем, анализ государства sub speciae основной управляющей силы социума вообще является одной из главных тем общественно-политической мысли эпохи модерна) .

Поясним: признавая общее благосостояние результатом эгоистической мотивации деятельности независимых экономических агентов, мы предполагаем и необходимость структуры реализации этой деятельности, т.е. различного рода институций и институтов .

Скажем, координация обменных процессов и обеспечение прогнозируемости их результатов являются существенной частью этих регулятивных структур, без них рыночный способ осуществления экономических трансакций, пожалуй, был бы проблематичным. Соответственно, «когда закон не обеспечивает выполнения договоров и обязательств», по словам А. Смита [125], привлекательность рыночной экономики оказывается под вопросом в силу появления многочисленных аберраций, не позволяющих достичь эффективного общего благосостояния. Или, как писал Р. Коуз в работе «Фирма, рынок и право» [69], для существования совершенной конкуренции необходима сложная система правил и ограничений. Деятельность на рынках с необходимостью зависит от правовой системы государства .

Однако же если мы признаем фундаментальную роль государства в организации экономических трансакций — пусть даже в мягком режиме «ночного сторожа» (или в иезуитской форме паноптикума Бентама, или в форме «другой невидимой руки» дополняющего рынок государства М. Олсона), — мы вынуждены будем отказаться от идеи рыночной экономики как самоподдерживающей системы .

Иными словами, если управляющая подсистема, как необходимый элемент рыночной экономики, не рассматривается в качестве явления, обладающего экономической сущностью, она должна по возможности элиминироваться из экономики, но при этом она (управляющая подсистема) остается неотъемлемым условием существования рыночной экономики. Таким образом, обеспечение чистоты экономического пространства под лозунгом laissez fair, т.е. некая абсолютизация экономической подсистемы, понятой в виде саморегулируемого механизма — например, в теории совершенной конкуренции, — выглядит не более чем недостижимым методологическим идеалом, который, тем не менее, экономика обязана пытаться реализовать (возможный переход к концепции аутопоэзных систем не просто усложнит, но в корне изменит рассматриваемую проблематику, что в данном случае нецелесообразно). Перефразируя мысль Броделя из «Динамики капитализма», можно сказать: в пределе экономика торжествует лишь тогда, когда становится государством, однако при этом она, вероятно, перестает быть экономикой. И хотя «великое разделение» общества — на государство, рынок и гражданские институты — по мнению И. Валлерстайна, осталось в прошлом, такое легко только сказать, но не обосновать с учетом всех конкретных проблем, — например, проблемы «провала государства» .

Однако, в конце концов, идеи ранних экономистов о саморегулируемой экономике могут оцениваться в историческом контексте как принципиальный ответ на вызов необходимости определения новой сущности государственного управления вне рамок разрушающихся феодальных, подчас запутанных и сложных, но долгое время динамично сбалансированных отношений. Что значит — управление по-новому понятым обществом? Возможный вариант — попечение деятельности сообщества свободных предпринимателей — выглядит по меньшей мере утопичным, хотя и многообещающим, не в последнюю очередь в плане пополнения государственной казны .

Правда, в дальнейшем выяснится, что попечение здесь — суть, а не вторичное условие и метафорами вроде «ночной сторож» не обойтись, но именно такой подход — после и во время непрекращающихся дискуссий о позитивности и (или) нормативности экономической науки — приведет к формированию института современных экономистов-визирей, одновременно снабжающих попечителя необходимой информацией и опекающих самого попечителя, предостерегая его от чрезмерного вмешательства в экономику .

Между тем такое платоновское — или, скорее, аристотелевское в практическом смысле — государство, поддерживаемое силами и советами мудрецов (вспомним Союз социальной политики Г. Шмоллера и Г. Шенберга), отнюдь не является самоочевидной и эффективнейшей формой снятия антиномии «обеспечить должное управление — защититься от недолжного управления» .

Однако экономисты, осуществляющие сегодня репрезентацию экономических идей в широких общественных кругах, придерживаются именно таких позиций: Дж. Стиглиц в пылу предвыборной президентской кампании в США 2012 г. обвиняет М. Ромни — кандидата от республиканцев — в недопонимании роли государства в социально-экономическом развитии и, соответственно, роли ученых мужей, которые наметят верный в этом отношении и, конечно, либеральный путь [131] .

Не может здесь решить проблему и внешняя скромность самоопределения современной экономической науки: обеспечение наилучшего альтернативного использования относительно ограниченных ресурсов для достижения данных целей.

Здесь антиномия принимает иной вид:

либо мы занимаемся исследованием условий, при которых максимизирующие агенты достигают эффективного распределения относительно ограниченных ресурсов, либо определяем справедливые границы максимизирующего индивидуального поведения (старая проблема соотношения формальной и сущностной рациональности М. Вебера) .

Помимо прочего (например, полемики вокруг все того же позитивного и нормативного в экономике или проблемы дифференциации аллокации и дистрибуции, провалов рынка и неэффективных равновесий), здесь возникает напряжение между методологическим индивидуализмом и теорией общественного выбора, но главное — формальная нейтральность предполагает самозамыкание экономики и как науки, и как деятельности, вручающей условия своего существования «лицу, принимающему решение» (в русле дискуссии о нормативности или дескриптивности экономической теории выбора возможны, например, попытки как полностью свести человеческое поведение к набору психологических паттернов, так и обосновать «выборочный» патернализм — еще одну утопию на тему «улучшая — не ухудши»). Самоограничение экономики в качестве раздела современной теории рационального выбора во всей ее вариативности предполагает, кроме того, множественность не только потенциальных решений, но и неединственность структур этих решений, что приводит нас ко второй антиномии .

Вторая антиномия может быть получена из известного высказывания Смита: «Рабочие хотят получать возможно больше, а хозяева хотят давать возможно меньше» [125]. Неоклассическая теория рынка труда на первый взгляд решает эту проблему при помощи концепции равновесной заработной платы. Однако в действительности, поскольку неоклассическая экономическая теория, являющаяся «мейнстримом»

современной экономической мысли, воспринимает фирму как своеобразную «материальную точку», не имеющую внутренней структуры, обозначенная А. Смитом проблема оказывается вытесненной в область внутриорганизационных отношений, в которых основой координации экономических трансакций являются отношения иерархии .

Институциональная экономическая теория как раз и предпринимает попытки обосновать саморегулирующий характер внутрифирменных иерархических отношений при помощи социопсихологических или математических (теория игр) методов и доказать «элементарный», базовый характер двух основных способов организации экономических трансакций — рынка и иерархии, — выбор которых осуществляется агентами на основе принципа минимизации трансакционных издержек, т.е. пытается «вписать» нерыночные трансакции в рамки саморегуляции, кибернетических отношений. Но в любом случае, чем сложнее внутренняя структура рыночного агента, тем вероятнее появление «возмущений», отклоняющих его деятельность от идеальной рыночной. Таким образом, институциональная матрица выбора форм осуществления трансакций выглядит здесь скорее механизмом, меняющим локализацию старых проблем общественных отношений, складывающихся в процессе хозяйствования, нежели действительным способом их решения .

третья антиномия также может быть продемонстрирована при помощи высказывания Смита: «…большее число умов занято изобретением наиболее подходящих орудий и машин… поэтому тем вероятнее, что они будут изобретены» [125]. Речь здесь идет не больше и не меньше как о творческой природе рыночной экономики, обеспечивающей социально-экономическим отношениям значительную устойчивость особого типа — комбинаторно-адаптивную. Обоснование этой идеи составило основу теории Й. Шумпетера «о разрушающем созидании», гибком взаимодействии институтов конкуренции и монополии, что отразилось в свою очередь в концепции Д. Норта, Дж. Уоллиса и Б. Вайнгаста о разделении всех обществ на «естественные», нетворческие, неадаптивные, консервативные, несвободные, экономически отсталые и рыночные, свободные, адаптивные, творческие, растущие, развивающиеся и процветающие [96] .

И в качестве одного из основных аргументов в обосновании своей концепции Норт, Уоллис и Вайнгаст выдвигают тезис об открытости свободных обществ процессу «проб и ошибок», обеспечивающему значительную базу социально-экономического экспериментирования, что неизбежно приводит к появлению инноваций и повышению адаптивности рыночного общества, являющихся в свою очередь условием самоподдерживающего экономического роста .

В данном случае мы отчасти возвращаемся к первой антиномии:

саморегулирование рыночной экономики, связанное, вероятно, с процессами социального творчества, должно, однако, сочетаться с внешним регулированием, препятствующем выходу за пределы предустановленной эффективности, т.е. препятствующем тому же социальному творчеству. Если, согласно формуле О.-Р. Ланге, рынок — первое счетнорешающее и при этом творческое устройство, поставленное на службу людям, то, видимо, должны быть составлены алгоритмы и программы для этого устройства, а также отыскаться программисты (вплоть до разработки процедур «исчисления согласия»), следящие за соблюдением в тотальном экспериментировании принципов common sense .

Конечно, социология, социальная философия, социальная и экономическая антропология дают немало примеров теорий, успешно эксплицирующих принципы социальной этиологии и динамики в рамках региональных научных онтологий. Например, теория двойной контингентности Н. Лумана со своеобразных социально-философских позиций вполне эффективно объясняет так называемую «дилемму заключенного», являющуюся одной из форм представления исследуемой проблематики. Экономическая теория, однако, неохотно идет на заимствование идей из смежных научных областей, и в методологическом ригоризме экономистов есть смысл: специфика экономической проблематики — проблематики индивидуального рационального действия — должна быть сохранена во что бы то ни стало .

Четвертая антиномия: проблема разграничения производительных и непроизводительных издержек. «Один вид труда увеличивает стоимость предмета, к которому он прилагается, другой не производит такого действия. Первый, поскольку он производит некоторую стоимость, может быть назван производительным трудом, второй — непроизводительным», — писал А. Смит [125]. Это определение давно подвергнуто обоснованной критике, но сама дистинкция — «производительная — непроизводительная деятельность» — имплицитно сохранилась, положив начало теории трансакционных издержек, в том числе генерируемых «теневой» экономикой, рентоориентированной экономикой, собственно экономическим оппортунизмом. Между тем очевидно, что «непроизводительность» того или иного действия определяется (в соответствии с методологическим фундаментом современной экономической теории) с точки зрения некоего альтернативного оптимального процесса, взятого под рубрикой «возможно», незаметно трансформирующегося в «необходимо». Позитивный характер умозаключений здесь причудливым образом переплетается с нормативными смыслами, при этом анонимная категоричность предписаний всегда получает индульгенции со стороны телеологии роста общественного благосостояния .

Стоит отметить, что обозначенная проблематика — особенно в рамках третьей антиномии — не является предметом только абстрактных, отвлеченных рассуждений. Ориентация на финансовое творчество, дерегулятивные тенденции в сфере финансовых операций, которые мы могли наблюдать в последние десятилетия, сегодня, как замечено выше, напрямую увязываются с развитием кризисных явлений в мировом хозяйстве .

И пожалуй, если в лице финансового кризиса мы действительно имеем дело с «провалом» рынка, эта ситуация в теоретическом и практическом смысле будет гораздо серьезнее известных проблем, связанных с экстерналиями, мериторными или орфанными благами. Немудрено, что сегодня возникают теории, обосновывающие необходимость либо отказа от финансовой подсистемы рыночной экономики в существующих формах вообще, либо введения на финансовых рынках жестких регулирующих норм (хотя, например, австрийская школа считает источником искажений в сфере финансов именно вмешательство регулятора), т.е., по сути, идеи рыночной экономики нивелируются. Более того, некоторые экономисты, в том числе участвующие в регулировании финансовых рынков, прямо называют предмет своих регулятивных усилий «раковой опухолью» экономики и в стремлении противодействовать «избыточности» финансового сектора прибегают к помощи таких неочевидных инструментов, как налог на финансовые трансакции .

Апофеозом подобного рода управленческих «новаций», безусловно, является «антикризисная» рекомендация соответствующих структур Евросоюза правительству Республики Кипр пойти на прямую экспроприацию (под видом специального разового налога) части средств, размещенных на депозитах в кипрских банках .

Дело, однако, как мы постарались показать выше, значительно сложнее вопросов выбора мягкого или жесткого регулирования и не может решаться огульной критикой рыночного способа организации экономических процессов или непродуманными скоропалительными политическими решениями .

Тем не менее такие решения принимаются — государственные деятели, конечно, должны выглядеть энергичными и защищать интересы избирателей. На российском финансовом рынке это выразилось, в частности, в увеличении нормативной величины собственного капитала кредитных и инвестиционных организаций, что вызвало уход с рынка ряда компаний и обусловило начало процесса довольно резкой концентрации рыночных трансакций в рамках деятельности нескольких сильнейших игроков. Развитие и без того увядших во время кризиса массовых инвестиций окончательно застопорилось. В результате граждан защитили от них же самих, элиминировав принципиальную возможность совершить ошибку, а может быть, и выиграть .

Как это часто бывает, «перегибы» регулирования были замечены, и последовали предложения по смягчению нормативного воздействия на финансовый рынок. Это, однако, означает начало процесса, весьма опасного для развивающихся рынков, — регулятивной нестабильности .

То ужесточающиеся, то смягчающиеся правовые институты становятся в результате действительно чем-то внешним по отношению к регулируемым феноменам. Регулирующая и функциональная подсистемы окончательно локализуются .

Следует отметить — и это весьма важный, концептуальный, субстанциональный, по выражению А. Лосева, системный факт, — что все четыре указанные выше антиномии объединяет проблема, кажущаяся, в общем, приватной, и разрабатываемая несколько в глубине современной экономической теории: проблема экономического оппортунизма .

Действительно, постоянный выход агентов в своей деятельности за пределы ограничений, подспудная, латентная борьба их (агентов) интересов, творчество, понятое, может быть, этими агентами излишне широко, — все это составляет суть приведенных апорий и одновременно относится к существу проблематики оппортунистического поведения .

Поскольку речь в данном случае идет, так или иначе, о способах аллокации экономически значимых благ, целесообразно вспомнить, что в современной теории принято выделять следующие пути перемещения ценностей: силовое перераспределение (трактуемое как «игра с нулевой или отрицательной суммой», вариантом также является редистрибуция); дар (понимаемый К. Поланьи как реципрокность); обмен, традиционно считающийся собственно экономической трансакцией и являющийся центром внимания экономической науки .

Основной характеристикой обмена со времен Аристотеля считается эквивалентность, тесно связанная с концепциями максимизации интересов участников обмена и равновесия как предельного результата эквивалентных обменов. Если расположить указанные способы взаимодействия на одной шкале (согласно ставшей уже традиционной модели «отношенческого» пространства экономики), выяснится, что силовое перераспределение и дар можно трактовать как крайние формы трансформации обмена в неэквивалентные трансакции: с позиций эгоизма или альтруизма. Но куда в этой системе может быть помещен экономический оппортунизм, одновременно нарушающий эквивалентность обмена и сохраняющий внешнюю ее незыблемость?

В линейной модели места этому феномену нет, в результате современной теорией «обмены с обманом» помещаются в другое линейное пространство, где на одном конце шкалы располагаются идеальные трансакции без трения и прочих возмущающих эффектов, т.е. трансакции с максимально возможной эффективностью, на другом конце шкалы находятся трансакции с отрицательной суммой, т.е. такие трансакции, в которых не просто не происходит образование эмерджентной выгоды, распределяемой участниками обмена, но общий итог которых меньше затраченных сторонами ресурсов (что, однако, не мешает одному из участников сделки увеличивать полезность от сделки в одностороннем порядке) .

Таким образом, оппортунизм становится «всего лишь» одним из факторов, определяющих результаты сделок в «реальном» экономическом мире, а значит, и влияющим на формы организации этих сделок. Но при этом редукция оппортунизма к «форме экономического трения», при которой его (оппортунизма) операциональные особенности становятся значимыми только при обосновании методов управления оппортунистической деятельностью (впрочем, далеко не всегда), в значительной степени упускает суть проблематики, связанной с экономическим оппортунизмом. Недостатки этого подхода становятся очевидными, в частности, при анализе определений экономического оппортунизма, где общим местом является выделение в качестве причин оппортунистической деятельности максимизационных стратегий, реализуемых агентами «в сильной форме» .

В связи с такими дефинициями немедленно возникают вопросы:

будет ли индивидуальное эгоистическое поведение, полагаемое классиками в основу общественного блага, в этом случае неустранимым дефектом человеческой экономической деятельности, требующей обязательного внешнего регулирования? (Как писал Дж. Дж. Стиглер [130]: одна из аксиом человеческого поведения заключается в том, что соблюдение всех соглашений, нарушение которых выгодно нарушителю, должно обеспечиваться принудительно.) Или же напротив, коварство экономического агента есть результат действия этого регулирования (в качестве индивидуально генерируемых контртенденций институциональным ограничениям)?

В первом случае мы рискуем запутаться в парадоксах эссенциализма, не последним из которых является имплицитная морализация вопросов экономической эффективности. Во втором случае мы попадаем в проблемное пространство эволюционной институциональной теории, трактующей институты в качестве специфических благ, выбор и распределение которых осуществляется по принципу все тех же обменов (а значит, и с учетом максимизации, равновесия и эквивалентности) .

От проблемы оппортунизма не уйти, следовательно, и здесь, более того, проблематика становится подобной фракталу, т.е. в худших вариантах попадает в круг «дурной бесконечности» .

Подчеркнем еще раз: причиной указанных методических и методологических затруднений является концентрация внимания исключительно на эффектах, экономических последствиях оппортунистической деятельности и технических нюансах (например, информационной асимметрии), связанных с проблемами минимизации этих последствий .

Оппортунизм в этом случае имплицитно отождествляется с силовыми распределительными трансакциями, тогда как в действительности оппортунистическая деятельность отличается от таких трансакций в корне (что понимали римские юристы классического периода), и это отличие способно по-иному осветить роль оппортунизма в экономических процессах .

Вообще, говорить об экономическом оппортунизме иначе, чем диктует нам эмпирика, непосредственный жизненный опыт, нелегко .

Все мы — простые потребители, предприниматели, члены иерархических систем — так или иначе являлись и являемся участниками одного большого оппортунистического процесса. Конечно, когда в роли оппортунистов выступаем мы сами, речь идет скорее не об ущемлении интересов контрагента, а о достижении Парето-оптимума в ситуации, когда мы располагаем большей информацией о предмете соглашения, а наш контрагент отличается при этом неумеренным ригоризмом в оценках и суждениях. Но вот в случае если мы становимся жертвами экономического оппортунизма, досада от несбывшихся надежд и потерь (часто, однако, мнимых) приносит нам немало огорчений, заставляя нести издержки либо на организацию пересмотра соглашений, либо на защиту от оппортунистов в будущем (впрочем, и на противоположной стороне «баррикад» мы вынуждены осуществлять определенные издержки на реализацию своей стратегии) .

Исходя из этого с эмпирической точки зрения экономический оппортунизм обречен в лучшем случае на «приговор» со стороны своеобразной экономизированной морали: оппортунистическую деятельность следует устранять всеми способами, поскольку она снижает эффективность экономических систем, дестимулируя агентов и генерируя в их деятельности непроизводительные издержки .

Между тем вполне возможно, что методологический индивидуализм, определяющий характер таких оценок, в данном случае приводит к появлению слишком резких выводов. Оппортунизм, вероятно, действительно стоит расценивать как общесистемное явление, но не только с точки зрения калькуляции непроизводительных издержек, снижающих общественное благосостояние, но и как деятельность, в том числе по производству образов экономических благ в рамках соответствующих институтов, относящуюся к самой структуре региональной экономической онтологии и неотъемлемо присущую экономической активности агентов, т.е. как феномен, прямолинейные оценки которого бьют мимо цели. Таким образом, анализ положений, касающихся вопросов, в каком смысле экономический оппортунизм может считаться одним из системных факторов, оказывающих влияние на долгосрочные перспективы развития экономики, какова интенсивность и каковы пределы этого влияния, представляется многообещающим и полезным .

Почему, однако, в названии настоящей работы в качестве тематизирующей рубрики заявлена не только теория, но и история оппортунистической деятельности? Дело в том, что сосредоточенность научного поиска в области современного состояния того или иного феномена может основываться на нескольких возможных причинах, среди которых в данном случае целесообразно выделить две: мы придерживаемся версии исключительно модернистской сущности предмета анализа либо убеждены в принципиальной неизменности, внеисторичности исследуемого явления .

В отношении экономического оппортунизма равнозначными следует признать обе причины: с одной стороны, очевидно, что эгоизм, обман, коварство, информационная асимметрия — отнюдь не являются порождением современности, следовательно, эффекты оппортунистической деятельности должны быть свойственны любой исторической эпохе, так же как и управление оппортунизмом. С другой стороны, особенности рыночных обменов, тотальность которых является специфической характеристикой нашего времени, концентрированность проблематики на условиях обеспечения эффективности экономических процессов подталкивают к исследованию именно современных форм оппортунизма. Иными сегодня являются и способы оценки оппортунизма: моральная позиция уступила место внешне объективному анализу эффектов оппортунизма, реализуемых с точки зрения оптимального, а не справедливого, т.е. произошла собственно постановка вопроса об экономическом оппортунизме .

Однако без историко-экономической компаративистики в отношении проблемы оппортунистической деятельности все же не обойтись .

Локализация оппортунизма в технической области девиантных аспектов экономических трансакций sub speciae их эффективности далеко не всегда служила образцом очевидного решения. Теоретические обоснования экономического взаимодействия, практические методы обеспечения устойчивости этого взаимодействия в разные исторические периоды были различными, специфическим было и место оппортунизма, причем дифференциация проходила и по «отраслям» хозяйствования, например в торговле и в производстве .

Итак, предметом настоящего исследования является экономический оппортунизм, взятый в плоскости историко-экономического процесса. Стоит при этом отметить, что заявленный выше подход к интерпретации оппортунистической деятельности в какой-то степени двусмыслен: кому-то он может показаться скандальным — ведь оппортунизм традиционно считается «врагом № 1» экономических систем, основанных на деятельности активных агентов, а кому-то — банальным, поскольку современная институциональная теория признает любые экспериментальные индивидуальные действия (поиск), не исключая и оппортунистические, в качестве важного фактора институциональной динамики .

Автор, однако, не закладывал в основу телеологического пространства своей работы ни желание «поскандалить», ни намерение присоединиться к институциональному «мэйнстриму». Цель исследования может быть сформулирована следующим образом: актуализация проблематичности экономического оппортунизма, в том числе при помощи экспликации трех генеральных подходов к исследованию оппортунистической деятельности — (гипер)экономического, при котором в расчет принимаются главным образом последствия оппортунистической активности (трансакционные издержки), эволюционно-институционального, при котором оппортунизм рассматривается (по Норту) с точки зрения структур адаптации и «знаниевых» аспектов экономики, и онтологического подхода, вводящего оппортунизм в пространство фундаментальных, предельных оснований экономических процессов, где, помимо прочего, существенными становятся вопросы интерпретации экономических истины и лжи .

Вероятно, данные подходы образуют своего рода эпистемологическую иерархию, причем концентрация научного внимания лишь на одном способе анализа экономического оппортунизма не целесообразна, точно так же как бессмысленна попытка исследовать либо одну лишь сущность, либо только феноменологический ряд тех или иных процессов, к тому же в экономике любое «сужение» взгляда на предмет анализа немедленно отражается на практических результатах. Кроме того, очевидной здесь становится и необходимость исторического подхода к оппортунизму: динамика формирующихся социальных отношений позволяет увидеть оппортунистическую деятельность словно в фокусе, где сходятся возможности всех трех указанных способов ее экспликации .

Представленная цель определила и основные направления («траектории») анализа проблематики настоящей работы:

определение концептуальных рамок проблемы экономического оппортунизма;

анализ и уточнение существующих теоретических подходов к проблеме экономического оппортунизма, а также экспликация значимости анализа оппортунистической деятельности в историко-экономическом аспекте;

анализ трех историко-экономических «кейсов» с точки зрения проблемы экономического оппортунизма;

интерпретация результатов исследования в отношении некоторых трансисторических аспектов социально-экономического взаимодействия .

Работа состоит из трех очерков теории и истории оппортунистической деятельности в экономике, а также заключения, в котором оппортунизм рассматривается как транскультурный феномен .

Первый очерк посвящен постановке проблемы, а также исследованию теоретических аспектов проблемы экономического оппортунизма .

В очерке представлен анализ концепции экономического оппортунизма .

Дан краткий экскурс в современную теорию экономического оппортунизма. Осуществлена экспликация институциональных аспектов оппортунистической деятельности. Сформулированы основные предпосылки исторического подхода к проблеме экономического оппортунизма .

В первой части второго очерка на основе исследования функционирования рынка рабов на Делосе во II—III вв. приведен обобщенный анализ институтов и институций, регулировавших взаимодействие экономических агентов в Древнем Риме в рамках обязательственных отношений, а также особенностей понимания оппортунистической деятельности в Римском частном праве. Кроме того, в рамках основной проблематики исследуются экономические аспекты сервитутных отношений как специфической части вещного права .

Во второй части второго очерка на основе анализа статьи П. Милгрома, Д. Норта и Б. Вайнгаста «Ярмарочное право» и оценки регулятивных особенностей шампанских ярмарок XII—XIII вв. исследуется управление оппортунизмом в условиях дискретной институциональной среды. Представлен анализ альтернативных способов управления оппортунизмом на основе личностного сетевого либо распределенного объективированного производства сигналов. Исследуются особенности управления неопределенностью и информационно-сигнальная деятельность субъектов экономики в институциональных условиях средневековой феодальной раздробленности .

Третий очерк посвящен исследованию экономики Англии XIV в .

после эпидемии Черной смерти. Анализируются основные существующие гипотезы структурных, институциональных изменений в хозяйственной жизни Англии той эпохи. Предложен уточненный подход к экспликации социально-экономической динамики указанного исторического периода. Рассмотрена роль экономического оппортунизма в обеспечении устойчивости динамики хозяйственной жизни посткризисной Англии .

В заключении на основе анализа стратегий «оптимизации» налогообложения предприятий современной России сформулированы обобщения, позволяющие продемонстрировать в свете проведенных исследований социально-экономические отношения с точки зрения концептуализации институционального пространства, всегда реализующейся в конкретных исторических формах .





Похожие работы:

«От редакции На страницах нашего журнала вы найдете статьи, посвященные церковным праздникам месяца, истории Церкви, актуальным вопросам церковной жизни, изучению церковнославянского языка. В каждом номере публикуются...»

«Номер и название направления VI. Категории русской культуры в типологическом контексте и историческом развитии. Русская ментальность. Культурные константы 6 . Русское благочестие, история русской святости, русская агиография Название проекта Русская агиография: Исследования. Ма...»

«Тропп Евгения Эдуардовна "Сирано де Бержерак" Э. Ростана и русский театр Специальность 17 00 01 — Театральное искусство Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения Санкт-Петербург Работа выполнена на кафедре русского театра федерального государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования "Санкт-...»

«ИСТОРИЯ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ Серия основана в 2009 году РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ: СЕ. Нарышкин (Председатель) А.А. Клишас С.В. Мироненко Г.В. Осипов Ю.С Пивоваров СМ. Попова В.А. Садовничий А.О. Чубарьян СМ. Шахрай А.А. Яник История Современной России ОТРАЖЕНИЕ СОБЫТИЙ СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИИ В ОБЩЕСТВЕ...»

«© ПРИСЯЖНЮК К.Г. ЧЕЛЮСТИ-IV. А вот еще какая жуткая история этим летом у нас поблизости приключилась. Дед Табуреткин Кондрат Ильич из села Гадюкино решился на семидесятом году жизни зубы себе вставить....»

«Барабанов Дмитрий Евгеньевич ГЕРОЙ И ГЕРОИЧЕСКОЕ В СОВЕТСКОМ ИСКУССТВЕ 1920-1930-Х ГОДОВ 17.00.04 Изобразительное и декоративно-прикладное искусство и архитектура Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата искусствоведения Москва Работа выполн...»

«ПРИЛОЖЕНИЕ 1 Критерии оценивания результатов освоения дисциплины и типовые задания для проведения процедур оценивания результатов в ходе текущего контроля Выполнение большей части инвариантных и ва...»









 
2018 www.wiki.pdfm.ru - «Бесплатная электронная библиотека - собрание ресурсов»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.